Домой он летел как на крыльях, хотя и понимал, что отец с работы еще не вернулся, а значит, и подарка пока не будет.
Мама хлопотала на кухне, и по всей квартире расползся чад: форточку лишний раз не открывали, чтобы не напустить холод.
— Торт? — спросил Кузнечик у гипнотизировавшего маму голодным взглядом Сережки.
— Оладьи, — ответил брат. — Яблочные.
Ну, это тоже хорошо.
Кузнечик сел рядом с Сережкой, и теперь они уже вдвоем наблюдали за каждым маминым движением.
Вскоре вернулся с работы отец.
— По какому случаю банкет? — спросил он, бросив быстрый взгляд на желтое рельефное блюдо с выложенными красивой горкой оладьями.
— Именинника поздравить не хочешь? — спросила мама.
— Что, сегодня, что ли? — озадаченно нахмурился отец. — Ну, поздравляю.
— Спасибо, — пробормотал Кузнечик.
Оладьи оказались на удивление безвкусными.
— А теперь подарок, — сказала мама, когда Кузнечик и Сережка помыли посуду.
Глаза Кузнечика вспыхнули недоверчивой радостью. Значит, подарок все же будет, хоть отец и забыл про его день рождения? Или он просто сделал вид?
— Загляни за штору, — улыбнулась мама.
Кузнечик непонимающе посмотрел на нее. Разве велосипед там поместится?
Но он все же заглянул и обнаружил стоящий на подоконнике пакет.
— Открой, — подбодрила его мама.
Кузнечик открыл пакет и увидел аккуратно свернутые трикотажные штаны с начесом.
— Тепленькие, чтобы не мерз.
Кузнечик сглотнул.
— А… велосипед? — прошептал он.
— Какой велосипед? Какой велосипед? — взвился вдруг отец, и Кузнечик вздрогнул. — Велосипед ему подавай!
— Но я же… — Кузнечик умолк, испуганно глядя на отца.
— Продал Михалыч твой велосипед Семенову, — сказал отец. — Давно уже продал, месяц назад.
— Но как же… Договорились же… А деньги?
— Что деньги? Все равно там даже на половину велосипеда не хватало.
— Где они? — пролепетал Кузнечик.
— А на какие шиши, по-твоему, мы жить должны? Велосипед ему подавай, а семья пухни с голоду, да? Всё вам только дай, дай, дай! Заработал — поделись. Я что-то себе велосипедов не покупаю, всё на вас трачу. Ты же знаешь, что матери зарплату не платят…
Кузнечик всхлипнул.
— Скажи спасибо, что хоть штаны тебе купили, — продолжал отец.
— Не надо, — вмешалась было мать.
— Что не надо? Правду говорить не надо? Вырастила эгоиста…
Отец раздраженно махнул рукой, и тут Кузнечика прорвало.
— Ты не имеешь права! — крикнул он. — Это мои деньги, я заработал, я…
Пощечина прекратила эту пламенную речь. Кузнечик схватился за пылающую щеку, поднял на отца полные слез глаза и срывающимся голосом сказал:
— Ненавижу тебя.
Комментарий к 1
Все претензии - к музе…)
========== 2 ==========
Уроки географии Кузнечик не любил. Наверное, всё началось с того момента, когда Людмила Васильевна сказала, глядя на сданную Кузнечиком работу:
— Это — неуважение к учителю.
Они в тот день почему-то проходили дорожные знаки, и каждому нужно было нарисовать по два знака на альбомных листах. У Кузнечика не было ни альбомных листов, ни цветных карандашей. Была тетрадка в противную темно-сиреневую смазанную клетку, от которой болели глаза, и ручка, пишущая непонятным оттенком черно-синего и оставляющая линии разной толщины и даже кляксы. Паста в ней то ли подсохла, то ли сразу была такой неравномерной. В общем, знаки получились так себе, Кузнечик и сам это понимал. Но дело было совсем не в неуважении, а в чертовой ручке и не менее чертовой тетрадке.
Людмила Васильевна так не считала. Она вернула листок Кузнечику, сказав:
— Ты не только себя унизил, ты меня унизил, понимаешь?
Кузнечик поджал губы, понимая, что извиниться не сможет.
— Дневник на стол.
На следующий день отец швырнул ему новый альбом, и Кузнечик весь вечер рисовал в нем Сережкиными восковыми мелками дорожные знаки, лежа на животе на полу большой комнаты. На отца особой обиды не было: двойку-то Кузнечик получил, тут спорить не о чем. Была обида на весь мир, в котором одному маленькому Кузнечику не на чем и нечем было сразу нарисовать эти дурацкие знаки. И на школу, которая требовала от него постоянного вынимания кроликов из цилиндра, тоже.
Пару лет назад Наталья Владимировна настаивала, чтобы тему урока писали зеленой ручкой. Так Кузнечик с мамой выяснили, что ни в одном киоске ручки с зеленой пастой нет. Несколько дней Кузнечик ходил на уроки в страхе, потому что Наталья Владимировна настоятельно просила писать тему не карандашом и не синей пастой, а именно зеленой, иначе за ведение тетради будет двойка. Потом тетя Оля, которую Кузнечик готов был расцеловать за этот подвиг, нашла в тумбочке своей бабушки и принесла маме на работу древнюю ручку из пожелтевшего родоида — с малахитово-зеленой пастой! И угроза двойки отступила.
Но Людмила Васильевна снисходительностью Натальи Владимировны не обладала. Даже после того, как Кузнечик извинился и робко сунул ей полностью изрисованный альбом, она не смогла или не захотела смотреть на него по-прежнему и всегда будто ждала подвоха, бунта, оплошности.
И дождалась.
Контурные карты стали проклятием Кузнечика. Нужное издание продавалось только в одном месте и моментально заканчивалось. Мама зря съездила за ними два раза, отстояла очередь после длинного рабочего дня и очень ругала Кузнечика, которому понадобились именно эти карты. Потом купила другое издание — на всякий случай, вдруг сойдет.
Не сошло.
Кузнечик уныло стоял возле парты, опустив голову и слушая, как Людмила Васильевна рассказывает классу о его наплевательском отношении к предмету, о систематическом невыполнении домашней работы и о неуважении. На трижды перекрашенную в разные оттенки коричневого облупленную парту капали крупные слезы.
— В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли, — каким-то особым учительским голосом говорила Людмила Васильевна. — А в тебе что прекрасного? Ты посмотри на себя. Весь в каких-то пятнах, тетради у тебя мятые, лямка на портфеле оборвана, книги без обложек, контурной карты до сих пор нет. Не стыдно? С тобой же никто дружить не будет…
С Кузнечиком и так почти никто не дружил. Списывать-то списывали, но чтобы дружить… Людмила Васильевна была права.
Домой идти не хотелось. Дома с порога потребуют дневник, увидят не только двойку, но и комментарий Людмилы Васильевны. Кузнечик прекрасно знал, как отец отреагирует.
Но и не пойти было нельзя.
Кузнечик тяжело вздохнул и зашел в подъезд. Может быть, про дневник забудут. Отец в последнее время совсем замотан работой, а мама ходит на забастовки. Может, их не будет дома, может, можно будет приготовить себе и Сережке ужин — если есть из чего — и успеть лечь спать. Спящего ведь не тронут?
Кузнечику пора было бы уже уяснить: если уж не везет, то по-крупному. Отец был дома, и он был взбешен.
— Еще мне на работу из школы не звонили, — как-то очень ровно, но с ноткой металла сказал он, с порога ухватив Кузнечика за шкирку.
Кузнечик знал, что сопротивляться не надо, и позволил протащить себя по коридору. Откуда-то издалека испуганно пискнул Сережка, и Кузнечик мысленно взмолился, чтобы отец хотя бы закрыл дверь.