На меже водились ужи с желтыми ушками, их дедушка позволял гладить. А гадюк видели исключительно в лесу и учились распознавать не только по расцветке, но и по форме головы.
В одно лето, когда ужей было особенно много, во дворе завелся еж с красивыми рябыми колючками. Сережка пытался его погладить и был укушен за мизинец.
В песочнице давно не было песка, зато водились красивые толстые слизни. А еще там можно было строить из глины и камешков целые города.
Соседка приносила иногда чугунок пончиков, и Кузнечик только диву давался, как простая старушка может печь такие божественные сладости. Мама велела никогда не есть ничего, что приготовлено руками бабы Нины, но дедушка говорил, что можно, если маме не рассказывать. И они не рассказывали.
У дедушки вообще разрешалось многое. Можно не спать допоздна, можно играть в подкидного, можно бегать босиком, можно обливаться водой из любистиковых брызгалок, можно строить крепость из булыжников и глины, можно ночевать в шалаше во дворе. А если бесчинствовать не хочется — рыться на чердаке, откапывая каждый раз новые сокровища, или валяться весь день в гамаке, читая книгу, или сидеть на старой груше, болтая обо всем на свете.
У той же бабы Нины водились индюки и куры с переливчатыми яркими перьями, и перья эти можно было собирать и использовать при изготовке стрел и головных уборов, если хотелось поиграть в индейцев. А если хотелось объедаться, то у бабы Нины была шелковица трех цветов, а у тети Жанны — яблоки в тонкую розовую полоску.
А если душа просила хулиганства, они с дедушкой шли в заброшенный колхозный сад и воровали там терпкие груши, абрикосы, алычу, яблоки, вишню и смородину.
Яблоки сушили потом на раскаленной крыше, и их надо было переворачивать, забираясь по лестнице наверх и обжигаясь. Сережка с Кузнечиком чуть не дрались за право лезть на крышу, и дедушка в конце концов позволил им делать это вдвоем, а не по очереди.
А из груши варили чудесное янтарное варенье, которое брали потом с собой и ели понемногу весь год.
Спали на продавленной кровати с металлической сеткой, на ней же прыгали, пока не выросли настолько, что задевали головой потолок. Ели на летней кухне за древним столом, сидели на покрытых желтым от времени лаком стульях с подклеенными эпоксидкой ножками. Таскали воду из колодца. Пока набиралось ведро, играли с зелеными жуками, сидевшими на розовых кустах, в несколько ходок наполняли старую детскую ванночку и мылись по вечерам этой согретой солнцем водой. Вечерами сидели на топчане и смотрели крошечный телевизор, по которому вечно показывали Укупника, бесились, устраивали собственные концерты с переодеваниями и подражаниями.
Каждое утро бегали с авоськой в магазин и покупали там хлеб кирпичиком — серый, невероятно вкусный, сразу несколько буханок, и ничего, если по дороге отгрызть горбушку. А иногда неожиданно завозили белый хлеб, и это был настоящий праздник. Черствых пряников и подушечек, посыпанных горьким какао, почему-то не хотелось, хотя их на прилавке было достаточно. Вкуснее был хлеб со сгущенкой из банки.
Однажды, пока ждали грузовик с хлебом, Кузнечик слепил из репейника корону прямо на голове у Сережки, а потом испугался, поняв, что вытащить репейник из русых кудрей будет сложно. Но дедушка вытащил, потратив на это дело почти час, и даже не ругался.
Дедушка умер в тот год, когда Кузнечику исполнилось двенадцать.
========== 6 ==========
— Как там твоя Синявка? — спросил Кузнечик.
С последнего урока их отпустили, и поэтому он шел домой не один, как обычно, а с Сережкой.
— Не Синявка, а Таня, — строго сказал Сережка, и Кузнечик улыбнулся.
— Хорошо, как Таня?
— Ей на день рождения собаку подарят, — вздохнул Сережка. — Ее мама спросила, что она хочет, и Таня попросила собаку. Я тоже хочу собаку, — добавил он.
— Нельзя нам собаку, — поспешно запротестовал Кузнечик.
Неизвестно еще, как отец отреагирует, когда собаке вздумается погрызть туфлю или сделать лужу на полу. Да и мама не разрешит.
— Нельзя, — снова вздохнул Сережка.
— Ничего, с Синявкиной будешь играть… То есть с Таниной.
— Я, когда вырасту, много-много собак заведу, — сообщил Сережка.
— Я тоже. И котов. И черепашку еще.
— И хомяка.
— Не надо хомяка, они мало живут.
— Ладно, не надо.
— А что ты ей подаришь? — спохватился вдруг Кузнечик. — Ну, Тане…
Сережка покраснел.
— Надо что-то подарить?
— Наверное, раз она уже не Синявка, а Таня.
Сережка сердито ткнул его в бок, и Кузнечик фыркнул, поспешно отступая на безопасное расстояние.
— Серьезно, хоть цветов с клумбы нарви, — посоветовал он.
— Угу, — угрюмо пробормотал Сережка. — А как там Ткачиха?
— Не Ткачиха, а Оля, — поправил его Кузнечик. — И нечего смеяться, она всегда была Оля. В цирковое поступать собирается…
За разговорами они незаметно дошли до дома. Первым делом поставили чайник, залили кипятком старую заварку, сделали бутерброды с маргарином и грушевым вареньем. Потом учили уроки, загружали в старенькую «Сибирь» простыни и пододеяльники и по очереди держали выскакивающий при отжиме шланг. Потом с работы пришел отец и затребовал дневники. Кузнечик свой показал без тревоги: две пятерки, четверка, ни одного замечания. Отец молча вернул ему дневник и потянулся за Сережкиным. Нахмурился.
Кузнечик почувствовал, как по телу стройным маршем пробегают мурашки. Вот ведь балбес этот Сережка, неужели двойку схватил? И так спокойно болтал обо всякой ерунде всё это время…
Отец бросил раскрытый дневник на стол и куда-то ушел. Кузнечик тут же кинулся читать. «В классе вши, проверяйте головы!» Всего-то? Значит, отец за увеличительным стеклом пошел, вшей искать будет.
Но отец вернулся с ножницами, бритвой и газетой. Сережка, увидев это, ойкнул и поспешил уточнить:
— У меня вшей нет, Галина Ивановна всем так написала!
— И не будет, — сказал отец, расстилая газеты и ставя по центру табуретку. — Садись.
Сережка растерянно подчинился, и Кузнечик с ужасом смотрел, как отец быстро, небрежно срезает его не по моде длинные кудряшки, а потом сбривает остатки волос напрочь. Бедный Сережка! Ему же еще к Синявке на день рождения идти… И в классе засмеют, решат, что вши.
Сережка тоже это понимал и всё отчетливее шмыгал носом.
Кузнечик торопливо заявил, не давая себе времени струсить:
— У нас в классе тоже вши. Светлана Николаевна просто писать не стала.
Быть лысыми вдвоем оказалось ничуть не веселее, но зато не приходилось смотреть на Сережку и чувствовать стыд за собственную нетронутую шевелюру.
А отцу влетело от приехавшей на следующий день мамы, и Кузнечик не мог подавить глубочайшее удовлетворение. Хоть какая-то справедливость…
Впрочем, родители ругались на кухне весь вечер, ругались громко, так, что было слышно и в спальне, и что-то подсказывало Кузнечику, что дело не в пропавших волосах.