Мама, например, говорила:
— Я так хочу.
А папа спрашивал:
— Сдурела?
И добавлял:
— Не вытянем.
А мама ему:
— Мы же накопили.
А он ей:
— Мы на машину копили. Что, всех рожать, что ли?
Тут уж Кузнечик всё понял и посмотрел на Сережку, тоже слушавшего ругань на кухне.
— Мама рожать будет, — сказал Сережка.
Кузнечик мрачно кивнул.
— Если девочка, то Алиса, — быстро сказал Сережка.
— А если мальчик, то Алексей, — немного подумав, предложил Кузнечик.
— Почему Алексей?
— А почему Алиса?
Они переглянулись и синхронно пожали плечами.
Мама не спешила делиться с ними своими новостями, и Кузнечик с тревогой наблюдал за ней. Он не совсем представлял себе, как избавляются от детей, которых передумали рожать, но для этого же надо лечь в больницу? Мама перестала ездить за джинсами и временно помогала тете Наташе в палатке — пока новую продавщицу не нашли, как она говорила. И дома она появлялась каждый вечер. Значит, будет рожать? Очень хотелось спросить у нее об этом, но Кузнечик не решался.
С отцом мама была не совсем в ссоре, но какое-то напряжение чувствовалось. Она сидела всё чаще в кресле в большой комнате и вязала, а отец предпочитал проводить вечера на кухне. Как будто прятались друг от друга.
Вот и в этот вечер отец мрачно зарылся в свою газету, пока Кузнечик мыл посуду. Сережка в спальне учил наизусть стихотворение, а мама в своем кресле вязала и слушала «Поле чудес».
— Чайник поставь, — сказал отец.
Кузнечик почувствовал, как в нем снова всколыхнулась тщательно подавляемая ненависть. Чтобы поставить чайник, ему придется отставить в сторону жирную сковородку, вымыть и вытереть руки, налить в чайник воды, зажечь плиту, а потом снова браться за сковородку. И еще протирать после нее стол, потому что наверняка мокрый след останется. А отец мог бы и сам всё сделать, ему просто лень вставать.
Но пришлось подчиниться, потому что выпрашивать порку не хотелось.
Чайник закипел, и отец велел:
— Налей мне в кружку.
Кузнечик во второй раз отставил недомытую сковородку, вымыл и вытер руки, бросил в отцовскую любимую чашку пакетик чая, который отец покупал исключительно для себя, налил кипятка почти доверху, поставил чашку на стол.
Собрался было вернуться к сковороде.
— Сахар, — сказал отец.
Бросил в чашку два куска сахара, сунул красивую ложку с рябинками.
Отец наконец оторвался от газеты, посмотрел перед собой. Встал, взял чашку, подошел к раковине, вылил чай прямо на сковороду, которую Кузнечик споласкивал под краном.
— Перемывай.
Под нос растерянному Кузнечику ткнулась чашка с едва заметным подтеком возле отбитого ушка.
Руки медленно опустили в раковину сковородку, как-то сами по себе взяли чашку и с размаху хряснули ею об пол. Глаза встретились с отцовскими и без труда прочитали в них ясное, отчетливое намерение убить.
Кузнечик опомнился первым и рванул прочь из кухни, по коридору, в ванную. Там есть шпингалет, можно запереться.
Шпингалет вылетел из дээспэшной двери при первом же рывке, но Кузнечик уже нырнул рыбкой под ванну, с трудом протиснулся под самым низким местом в центре и залег у стенки, где ниша была немного просторнее. Вцепился руками в ножку ванны — хрен достанешь. Задышал, вдруг вспомнив, как это делается, тяжело и прерывисто. Кровь пульсировала, отдаваясь эхом в барабанных перепонках, и Кузнечик безоговорочно верил, что отец его убьет за эту чашку. Да он так и орал страшным голосом, стоя где-то совсем близко:
— Убью!
Кузнечик зажмурился, понимая, что его вот-вот выдернут из-под ванны — если понадобится, то по частям. Слышал тяжелое дыхание отца, какую-то возню. А потом закричала раненой чайкой мама, какие-то невнятные слова смешивались с бодрым голосом Якубовича:
— Сектор-р «Пр-риз» на барабане!
Кузнечик понял, что он почему-то больше не в центре внимания, но это уже не имело значения, всё поплыло перед глазами, он попробовал было перенестись силой мысли к дедушке в деревню и даже увидел вокруг себя уютный пахнущий старым сеном чердак, но потом вернулся к холодному брюху ванны и тишине. Якубович — и тот замолчал. Только всхлипывал в спальне Сережка, и Кузнечик поспешно вылез, чтобы его успокоить.
Отец сидел на полу в коридоре возле мамы и на Кузнечика даже не посмотрел. И Кузнечик прошмыгнул поскорее к Сережке.
Маму увезли на скорой. Отец поехал с ней, потом вернулся один и молча вытер кровавую лужицу с пола в коридоре. Сережке и Кузнечику он ничего не сказал, а спрашивать они побоялись.
Когда мама наконец вернулась, Кузнечик с Сережкой опасливо посмотрели на нее, но спрашивать ничего не стали. Мама обняла их обоих, капая слезами на едва отросшие ежики волос.
Поздно вечером, так и не уснув, Сережка прошептал Кузнечику:
— Если у меня родится сын, я его назову Алексеем. А ты свою дочь Алисой, ладно?
— У меня не будет детей.
========== Эпилог ==========
Никто уже не называл его Кузнечиком, да здесь и некому было вообще как-то его называть. Но в глубине души он навсегда оставил себе это прозвище, придуманное Сережкой.
Он оставался Кузнечиком, когда уехал поступать, чтобы никогда больше не вернуться домой. Он оставался им, когда поселился в лесу — в память о дедушке. Сначала мечтал переехать в его дом, но тот сгорел через год после дедушкиной смерти. И Кузнечик решил, что так даже лучше. Новая жизнь на новом месте.
После маминого выкидыша отец его не трогал, и Кузнечик наказывал себя сам, потому что быть во всём виноватым оказалось невыносимо. Чувство вины за конкретно это злодеяние со временем притупилось, но привычка резать себя осталась, и от нее Кузнечик смог избавиться только намного позже. Выход, найденный им, оказался неожиданно простым: уединение. Выучился, не заводя близких знакомств, нашел работу, не требующую контактов с людьми, и окончательно заперся в своем мирке. Никаких взглядов, никаких разговоров. Нет людей — нет проблем. Гармония с природой, тишина, долгожданные собаки и кошки. Черепаху, правда, так и не завел.
С родителями и старшей сестрой не общался — не чувствовал потребности. Письма матери аккуратно хранил, но не отвечал на них. Номер телефона дал только Сережке, но тот звонил редко, занятый собственной жизнью. И это было хорошо, Кузнечик не хотел никому мешать.
Олю в последний раз видел на летних каникулах, когда она поступила в цирковое. Мог бы, наверное, разыскать ее, но не хотел.
В родной город ездил только однажды — хоронить нелепо погибшего Сережку. Хотелось отругать его, крикнуть, что вся эта затея с мотокроссом изначально была идиотской, но вот он лежал в гробу, глупый бесшабашный Сережка, и наверняка сам всё понимал.
После этого Кузнечик не стал снова себя резать, не хотелось. Наоборот, неожиданно наступило умиротворение. Когда умерли его питомцы, он не стал заводить новых. Чем меньше ответственности, тем спокойнее. Жить себе, работая удаленно, чтобы никто не приставал. Никого не любить. Ни о ком не плакать. Идеально.
Всё шло по плану, пока однажды не позвонила овдовевшая Синявка и не сказала:
— Кузнечик, у меня к тебе большая просьба.