— Вот оно — чувство непобедимое!.. — сказал Бекетов. — Сын мой, сын мой, — повторил он, улыбаясь, и вошел в кабинет…
… — Послушай, Катя, тебя спрашивал посол…
Она рассмеялась. Быть может, это свойственно людям, которые долго живут друг с другом: она знала, какой стезей пойдет сейчас его мысль.
— Ты это сейчас придумал?
На другой день ее действительно пригласил посол. Она пошла, решив, что не даст себя уговорить.
— Игорек рассказал вам, Екатерина Ивановна, какую партию он у меня вчера выиграл? — спросил посол.
Что говорить, издалека он начал свою операцию, подумала она и утвердилась в своем намерении не дать себя уговорить.
— Нет, от него не дождешься. Он был заметно взволнован, мне даже показалось, радостно взволнован.
— Мне говорили, что он у вас ума отнюдь не математического, верно? Так бывает… шахматист-гуманитарий?
— У него все еще сто раз переменится. Впрочем, дипломатия — дисциплина гуманитарная или математическая? — спросила она.
Ее подмывало сказать: судя по тому, как вы рассчитали все повороты этой беседы, несомненно, математическая.
— Вы хотите сказать, дипломатия, как математика… Внешне далека от жизни, на самом деле сама жизнь, не так ли, Екатерина Ивановна?
— Дипломатия, как архитектура: в ней гуманитарные науки сомкнулись с математическими, — сказала она.
Он помолчал. Такое впечатление, что последняя ее фраза чуть-чуть обезоружила его, внесла смятение в стройные ряды его мыслей.
— Я тут поделился с Сергеем Петровичем одной идеей, — сказал Михайлов. — Сергей Петрович не одобрил моей затеи, но мне она кажется стоящей…
Она решила говорить напрямик.
— Мне достаточно, что он стоит во главе нашего семейного клана, — сказала она, смеясь. — Стать под его начало и в посольстве, значит, утратить остатки независимости…
— А если под мое начало? — спросил посол.
«Ну вот, здесь начинается нечто дипломатическое, каверзное», — подумала она.
— Каким образом?
— Под начало посла, — сказал он и затих. «Как она?»
— Хорошо, что не под начало наркома! — попыталась она обратить эту фразу в шутку.
— Я не настаиваю, но, может быть, есть резон вам подумать, — закончил посол.
— Я подумаю, — ответила она.
— Мне так кажется, у вас должно получиться, — сказал он ей на прощание. У него была необходимость произнести эти несколько слов на прощание, он хотел ободрить ее.
— Подумаю, — повторила она, не изменив интонации. Тем, что и слова, и интонация были повторены, она хотела показать, что заканчивает эту беседу, не уступив ни на йоту.
Она вернулась домой, не заходя к мужу. Впрочем, она знала, что у Бекетова сегодня нелегкий день и, возможно, его в посольстве нет. Но Бекетов вскоре явился.
— Игорек лег? — спросил он, хотя видел спящего сына — его кровать была за шторой, полузанавешенной сейчас.
— Лег, — ответила она, не поднимая глаз и не выказывая желания говорить.
Он помолчал. Это, в конце концов, становилось невыносимым. Наверно, у него возникло желание сказать дерзость и взломать это ее молчание, даже у него, но он произнес примирительно:
— Поспим и мы. Сон даст силы тебе и мне.
Но Екатерина не шевельнулась. Не он, она хотела разговора, даже в молчании своем, как ему показалось неприязненном, хотела разговора.
— Вот ты говорил: «Сейчас война, а все остальное потом…» Так ты сказал?
— Да, я так сказал.
— А честно ли это?
— А почему не честно?
— Дать подлости укрыться за картофельными буртами, честно?
— Но ведь не в этом главное, пойми…
— И в этом! — На секунду она замкнулась в своей броне — копила злость, решимость копила. — Вот ты был на Печоре и… вернулся, так?
— Вернулся, как видишь.
— Вернулся к тому, кто послал тебя на Печору. Прямым путем к нему? Верно я говорю?
— Ну, предположим…