— По-моему, в том, что произошло на кирпичном заводе, есть один знак, — сказал Галуа, опасливо поглядывая на раскаленную печь. — Что-то треснуло в душах немцев.
— Нет доверия друг к другу? — спросил Хоуп.
— Больше, — возразил Галуа. — Они смотрят друг на друга с ненавистью.
— Но ведь это можно сказать, если майор убил солдата, — тут же реагировал Хоуп. Он возвращал Галуа к прерванному спору, грубо возвращал.
— Не знаю, не знаю, — был ответ Галуа.
Нет, на этом разговор не кончился — просто он ушел вглубь и в подходящий момент должен был возникнуть с новой силой. Так оно и случилось. Когда корреспонденты готовились покинуть Зимовники, мороз неожиданно спал — видно, переменился ветер. Вдруг пахнуло чем-то тоскливым, больше того, непобедимо тревожным, что характерно для ранней весны. Быть может, ветер, идущий от каспийских пределов, принес эти запахи, а возможно, они были в самой здешней земле, и ветер разбудил их. Галуа увлек Тамбиева на степную тропку, которая, выбежав из окраинной улочки, перечеркивала степь и удерживалась, схваченная крепкой наледью, даже там, где снег стаял.
— Не находите ли вы, что на кирпичном заводе сцепились не двое сумасшедших, а двое несчастных? — спросил Галуа, не скрывая раздражения.
— Вы приняли сторону сердобольного Христофора Ивановича? — был вопрос Тамбиева.
— Мудрого Христофора Ивановича, — уточнил Галуа — он искал случая сказать это Хоупу, а сказал Тамбиеву.
— Как понять — «мудрого»?
— Смысл того, что сказал Христофор Иванович, в этом и состоит: двое несчастных…
— Говоря так, вы оправдываете живого и корите мертвого, не так ли? — настаивал Тамбиев.
— Нет, конечно. Согласиться с Хоупом — значит назвать убийцу, а мы его не знаем, — заметил Галуа — он неспроста увел Тамбиева в степь: у него горела душа, и он хотел разговора. — Все, что сказал мой американский коллега, меня не убеждает — эта его праведность не искренняя.
— Погодите, вы говорите так, как будто бы я не был там, — произнес Тамбиев. — Вы сказали: праведность.
— Он так быстро нашел виноватого, что я, признаться, растерялся, — заметил Галуа. — Я еще был в плену сомнений, а он все решил, а должно быть наоборот.
— Почему наоборот?
— Писатель все-таки он, а не я…
— Если писатель, то сомнение, Алексей Алексеевич?
— Да, сомнение, если даже все ясно. Где сомнение, там нет корысти. Где нет корысти, там и правда.
— Вы полагаете, что в данном случае корысть есть, Алексей Алексеевич?
— Не знаю.
Они шли сейчас вдоль ветрозащитной полосы деревьев — здесь было тише, чем в открытой степи.
— Когда вы говорите «Не знаю», вы себе сказали: «Знаю», не так ли? — спросил Тамбиев.
— Не знаю, не знаю, — повторил Галуа, но и на этот раз его слова прозвучали так: «Знаю, знаю!»
— А коли не знаете, о чем речь?
Галуа остановился, выломал ветвь акации, что есть силы ударил ею по смерзшемуся снегу, один раз, потом второй, третий.
— А вот о чем, вот… — произнес он и перевел дух — пока он бил своей палкой по снегу, сердце его зашлось. — Вам не следует так легко принимать это на веру…
— Значит, дипломат что писатель, Алексей Алексеевич: сомнение?
Он обратил к Тамбиеву лицо, и его брови, странно изогнутые, медленно поползли на лоб, того гляди очутятся на макушке.
— Именно сомнение. Все, кто легко соглашаются, недоговаривают…
— Все, но не Хоуп.
— Не знаю, не знаю, — в который раз сказал Галуа, помрачнев: казалось, он был заинтересован довести этот разговор до конца. — Старик прав: именно двое несчастных, — вернулся он к началу разговора. — Как и те двое, которых он прятал на этом своем «горище», когда были красные и белые, — неожиданно произнес он: не к этому ли итогу он хотел свести разговор? — Да, да, как те двое, но это уже другая тема… Не скрою, старик взволновал меня, он дорог мне, этот Христофор Иванович…
— Хоуп сказал: Иисус Христос из Котельникова, — произнес Тамбиев.
— А Иисус Христос — это не всегда плохо, — заметил Галуа. — Поверьте мне: не всегда…
— Да в Иисусе ли Христе дело? — улыбнулся Тамбиев. — Нет, здесь все сложнее… Одним словом, я бы хотел к этому разговору вернуться… С вашего разрешения, Алексей Алексеевич… — добавил он.