Тарле молча смотрел в окно. Казалось, все, что он рассказал только что, он увидел в окне. Он даже поднял руку и повел ею так, как должен был повести Наполеон, разгребая дым московского пожара…
«А потом в этом самом салтыковском доме, что на Якиманке, начали судить поджигателей. Судить и расстреливать. Говорят, там были все люди из народа: крестьянин, дворовая девка, хозяин трактира, почтмейстер, старый солдат, еще крестьянин, разумеется крепостной… И весть о расстреле пошла по Руси…»
Тарле вел рассказ, все еще не отрывая глаз от окна, хотя оно обросло льдом и снегом… Но если отогреть глазок, то увидишь Кузнецкий достопамятного февраля сорок четвертого года. Кажется, что ниточка истории не оборвалась и по Кузнецкому мосту идут те же, кто поверг в смятение Наполеона и его армию, названную историей «великой»…
Как это бывало и прежде, корреспонденты стекались в отдел печати к одиннадцати вечера. На подходах к этому часу их «форды», «фиаты» и «оппельки», нет, не широкобедрые лимузины, неторопливо осанистые, заметно стесненные в непросторных пределах Кузнецкого моста, а все больше малолитражки, юркие, оставляющие позади себя шлейф дыма, вбегали на площадь перед наркоминдельским домом и, отыскав свободное место, затихали, как бы слившись с тишиной большого города.
Вот это ощущение тишины преодолеть не просто — корреспондент покидает машину и стоит посреди площади, ожидая, когда это же сделает его товарищ, прибывший несколько позже.
До одиннадцати осталось минут десять, и можно наговориться вдоволь, хотя погода не очень способствует беседе под открытым небом — идет снег, мокрый, оттепельный.
— Судя по всему, русские перебросили на правый берег Днепра достаточно танков…
— В каком смысле «достаточно»?.. Чтобы обойти этот степной форпост за Полтавой?
— Вы слушали немцев? Вечернюю передачу?
Пауза. Где-то на Кузнецком идет машина. Она идет под гору, без мотора.
— Вечернюю. Немцы говорят, что на помощь осажденным пришел Манштейн.
Человек не удержал смеха.
— Как под Сталинградом?
— Как под Сталинградом… И вновь пауза.
— А русские? Верны себе?..
Человек обернулся: как ни темна ночь, виден бронзовый Боровский. Он, конечно, бронзовый, а все-таки страшновато: может и услышать.
— Молчат.
Машина, что скатывается по Кузнецкому под гору прочь от Наркоминдела, еще слышна.
— Я бы на их месте не молчал.
— Скажи им об этом, они сделают наоборот.
Подходит новая машина, потом еще и еще.
Верный признак — скоро одиннадцать.
— Хелло, это ты, Алик?
Сейчас посреди площади уже стоят пятеро.
— Немцы сообщили, что Сталинград на Днепре не удался.
Площадь пустеет. Если затаить дыхание, то слышен бой кремлевских часов. Бьют одиннадцать. Их удары доносятся и сюда…
Грошев держал телефонную трубку, однообразно покачивая головой, — звонил нарком.
— Да, да, внимание корреспондентов приковано к правому берегу. — Такое впечатление, что нарком был где-то рядом, иначе зачем же качать головой. — Да, да…
Из этих односложных «да» решительно нельзя было понять, о чем идет речь.
— Разрешите мне подумать, — сказал Грошев и осторожно положил трубку — он и прежде, как помнит Тамбиев, любил заканчивать разговор с наркомом этой фразой. — Не уходите, Николай Маркович, — заметил Грошев и медленно пошел по кабинету, ватные плечи его пиджака приподнялись, выражая озабоченность.
— Не о Корсуни ли речь? — спросил Тамбиев. Час назад корреспондентам была передана сводка Информбюро — вокруг немецких войск под Корсунью сомкнулось кольцо.
— О Корсуни.
— Но тогда к чему такая… хмарь?.. Сводка хорошая. Последнее слово Тамбиева настигло Грошева, когда он был у дальнего окна.