Он собрал со стола листки допроса, но не передал их розовощекому — видно, сказал не все.
— Но дело даже не в Штаммерманне и Гилле…
— А в чем? — спросил Баркер.
— В степени… неверия.
— Неверия в победу?
— В победу давно уже не верят — в могущество армии, в действенность оружия, в многомудрость и многоопытность командования, а если быть еще более точным, то в справедливость того, что есть эта война. Если солдат идет на мертвого с топором, это предвестие конца.
Наступила пауза… Казалось, сказано все. Борисов проявил беспокойство. Он даже нетерпеливо скрипнул стулом, дав понять, что пришло время благодарить хозяев. Но Баркер не спешил заканчивать разговор. Именно Баркер. Он задал не все свои вопросы Гребелю. Возможно даже, что он не задал ему главного вопроса.
— Когда вы говорите с пленными, как вы рекомендуетесь, полковник? — спросил Баркер, не глядя на хозяина.
— А мне не надо себя рекомендовать, пленные знают, кто я, У многих из них за пазухой или в ботинке моя листовка, — сказал полковник.
— Но одно дело знать, другое — относиться… Как они к вам относятся?
Гребель смотрел на Баркера, и его глаза сужались.
— Офицеры? — спросил вдруг полковник, казалось, он заинтересован в обострении разговора.
— Ну, хотя бы… офицеры, — ответил Баркер.
— Они тоже читали мои листовки, — сказал Гребель. — При этом листовки-письма, которые я адресовал своим товарищам по вермахту, — добавил полковник и умолк — диалог достиг своего предела. — Но есть и такие, что думают иначе…
— Какие? — спросил англичанин. Вот он, застенчивый Баркер, нечего сказать, выносил вопросик! — Какие? — повторил он.
— Ну, те, что полагают: «Ты можешь не согласиться с Гитлером, но зачем продаваться русским?»