— Выход к Одессе ставит под удар немецкие пути между Севастополем и Констанцей, — подал голос Хоуп, он полагал, Малиновский хочет разговора на военные темы. — Угроза Севастополю?
— Не надо быть моряком, чтобы понимать это.
— И угроза Констанце?
— Не прямая, но угроза.
— Но тогда какой смысл немцам удерживать Севастополь, господин генерал?
— Смысл, конечно, есть…
— Но не слишком ли это дорогая цена и… риск?
Малиновский потер ладони, потер энергично, как он это делал в минуты волнения.
— Да, есть риск окружения.
— Окружения… со взятием Констанцы?
— Вы полагаете, речь может уже идти о Констанце? — улыбнулся командующий.
— Да, но такая перспектива не исключена, господин генерал?
— Не исключена, разумеется, не исключена, — согласился генерал снисходительно.
Этот диалог заметно увлек и Хоупа; не часто он обращался к записям, предпочитая их делать, когда беседа закончена, но тут записная книжка появилась на столе, правда, всего лишь появилась, запись предстояло еще сделать.
— Простите мне такое допущение: если вас поставить на место немцев, удержали бы вы в этой обстановке Севастополь? — спросил Хоуп, немало удивив в этот раз и Галуа.
— Для меня это не очевидно.
— А немцы будут удерживать?
— Думаю, будут.
— Вопреки целесообразности?
— Вопреки.
— Значит, сегодня есть некая тенденция в самой психологии немецких стратегических решении: удерживая позицию во что бы то ни стало, удерживать даже тогда, когда целесообразность миновала? В этом уже нет смысла?..
— Возможно…
— Но согласитесь, что такая тактика делает маневр не столь гибким?
— Можно допустить.
— И вы бы не сочли такую тактику современной… господин генерал?
— Это не моя тактика.
— Последний вопрос: советская военная мысль не могла не заметить эту особенность немецких стратегических решений… И учитывает ее?
— Должна учитывать.
В ответах Малиновского, как казалось Тамбиеву, не было категоричности, хотя известная категоричность, быть может, сейчас в большей мере устраивала бы корреспондентов. Там, где корреспонденты хотели твердого «да», Малиновский говорил: «должна учитывать», там, где они требовали «нет», генерал уклончиво объяснял: «это не моя тактика». Что же касается существа, то Хоуп, так виделось Тамбиеву, в своих наблюдениях был прав: немецкая тактика отступления могла быть и гибче. Несомненно было и иное: русские, быть может, действительно со времен Сталинграда, а может быть, еще раньше — со времен Москвы — точно засекли эту особенность немцев и использовали ее в своих стратегических решениях.
Вновь ожил Галуа; пока его коллега, как мог, развивал диалог с Малиновским, француз взял на прицел бутылку с украинской наливкой и, надо отдать ему должное, достаточно пристрелялся.
— Нет ли известной закономерности в том, что балканское наступление русских совпадет с большим десантом на западе?.. — спросил Галуа. Его глаза заметно заволокло летучим дымком хмеля.
— Если есть закономерность, то счастливая, — улыбнулся генерал.
— Вы сказали «счастливая»? — засмеялся Галуа, в самом смехе было желание спровоцировать собеседника на вопрос.
— А разве нет? — Малиновский пошел Галуа навстречу.
— Как сказать, господин генерал, как сказать… — Галуа закрыл лицо в беззвучном смехе.
— Не понимаю! — Малиновский взглянул на француза не без изумления.
— Пока союзники будут единоборствовать с линией Мажино и Зигфрида, Сталин решит задачу… Не согласны? Простите, но вы не можете отказать мне в знании русской истории, я учил ее в Тенишевском училище на Моховой, а там умели учить… Я говорю, что Сталин решит задачу, которую пытались решить все русские цари, от Петра Первого до Николая последнего. Если вы имеете в виду это, когда говорите о счастливом совпадении, я с вами согласен…
Галуа достает из бокового кармана пиджака записную книжку в желтой коже. Жест Галуа размашист — наливка прибавила французу сил.
— Эх, мой календарик!
Из записной книжки француза выпадает квадратик картона небесной синевы и ложится у ног командующего. С быстротой, какая в нем была не очень приметна, Малиновский поднимает календарик и кладет его перед обескураженным Галуа, при этом лицо генерала становится едва ли не таким синеватым, как квадрат картона, который он поднял, и слышнее дыхание. Но это заметил и сам командующий, он встает и медленно идет по комнате, едва заметно отводя руки. Не иначе, в ходьбе он успокаивает сердце.