— А как же вы себе мыслите эти условия? — возмутился Баркер и подпер пухлой ладонью щеку — в самолете он продрог и дал знать о себе больной зуб. — Как… иначе? — повторил Баркер гневно, но ладони не отнял.
— Я сказал, сами по себе справедливые, — вымолвил генерал, — но там было требование беспрепятственного прохода Красной Армии через страну…
— Но ведь это же война, она еще продолжается! — заметил Баркер. — Вы опасаетесь за свои земли?.. Где они у вас?.. В Банате или Олтении?..
— Нет, здесь, в Молдове… — произнес генерал без воодушевления.
— Сколько у вас ее? — по мере того как возникали эти вопросы, Баркер заметно храбрел.
— А вот это уже ни к чему! — возмутился Клин. — В самом деле, какое имеет значение для нас, сколько земли у генерала и где эта земля…
Поднялся шум, казалось, тридцать корреспондентов пошли друг на друга врукопашную. Сам того не ведая, румынский генерал бросил в тех, кто сидел на каменных ступенях особняка, если не бомбу, то кусок горящей пакли, обильно напитанной мазутом, и крик, который раздался при этом, разбудил дремотную тишину городка. Из многочисленных окон особняка высунулись едва ли не по пояс чада и домочадцы, в дверях особняка возник человек в домашних туфлях и феске — то ли рачительный эконом, то ли сам владелец белокаменного палаццо, а в воротах показался полицейский чин, обилием аксельбантов, пожалуй, даже превосходящий генерала.
— Земля — это политика! — кричали одни. — Зачем нам заниматься политикой?
— Простите, но за годы своей работы в газете вы не занимались политикой?
— Но… мне было безразлично, сколько земли у моего собеседника!
— Вам было безразлично вчера, а сегодня…
— Сегодня в большей мере, чем вчера!
— Неправда! Вы кривите душой!..
Во взгляде генерала, обращенном на переводчика, вдруг изобразилась кротость.
— Пэмынтул?.. Земля?.. — переспросил генерал, он не очень-то доверял этому «традукаторулу» — переводчику со следами пеллагры на руках, что достаточно точно указывало на его дофтанское происхождение. — Пэмынтул? — повторил свой вопрос генерал, они были рядом, эти два человека, но отстояли друг от друга так далеко, что казалось невероятным, что у них один язык.
Неизвестно, как развивался бы дальше этот разговор, если бы Баркер не подал голоса вновь, повторив свой вопрос, правда, в иной редакции:
— А не могли бы вы рассказать о себе, генерал?
Мгновенно воцарилась тишина. Странно, но этот вопрос всех устроил.
— Я происхожу из старинного рода… Шестьсот гектаров пахотной земли, столько же лесов по течению Нямца… Вы… умолкли? — обратился он к переводчику, который устремил на него глаза, полные жестокого укора. — Переводите, переводите!.. Служба в армии: генштаб, потом педагогическая работа в армии, потом опять генштаб и фронт…
Но «традукаторула» точно парализовали слова генерала, он утратил дар речи, а когда обрел его, паузы, одна труднее другой, вторгались в его речь.
— Где вы были на фронте и в каком качестве?
— На Дону, начштаба армии…
— Что вам надо было на Дону?
Генерал на минуту утратил уверенность.
— Я военный и выполняю приказ… — произнес он и оглянулся на переводчика: — Переводите!..
«Традукаторул» вобрал губы — иначе с ними не совладаешь, они дрожали…
— А как вы себе представляете положение румынских войск сегодня?
— Войска ждут генерального сражения… Нет, эта битва не обещает победы, но она обещает успех, а следовательно, более почетный мир.
— Почему… успех, генерал?
— Все-таки битва будет происходить на румынской земле. А дома и собственные стены помогают…
Галуа поднялся с каменных ступенек особняка и перебрался на стул, стоящий у самого столика. Его примеру последовал Клин, а вслед за ним перебрались к столику и остальные. Сейчас корреспонденты взяли столик едва ли не в кольцо.
— Это все хорошо, — откашлялся Галуа, до сих пор он не проронил ни слова. — Непонятно одно: почему же были отвергнуты советские условия в Каире?.. Не хотели, чтобы советские войска прошли по румынской земле, так?..
— Да, только по Молдове, но не по Валахии, Олтении, Ардялу, Банату и Добрудже…
— А как же в этом случае судьба войны, как вести военные действия?..
Генерал испытал неловкость.
— Речь шла о русских войсках, только о русских…
— Не об английских? — спросил Галуа. Все рассмеялись — вопрос был определенно храбрее Галуа, француз мог сострить, пренебрегая своим мнением, он знал толк в остроте и подчас мог предпочесть острое слово даже собственному мнению. — Вам трудно ответить, потому что это не ваше мнение?