Тамбиев и Баркер вышли из госпиталя и успели почти наполовину пройти большой госпитальный двор, направляясь к машине, когда Николай Маркович сказал англичанину, что хочет вернуться.
— Мне они показались такими усталыми, — указал он на здание госпиталя, которое сумерки и снежная заметь точно отодвинули в глубь двора. — У них, конечно, есть машина, но я предложу на всякий случай.
— Да, да, пожалуйста, — согласился Баркер, продолжая идти. Он был занят своими мыслями.
Тамбиев был обрадован несказанно, когда Александр Романович согласился. Оказывается, свою машину он отпустил в город, и, как ему сообщили только что, в срок она не вернется. Едва тронулись, Анна Карповна уснула, и разговор, возникший в машине, поддерживали трое, вернее, даже двое: Глаголев и Баркер.
— Россия — орех крепкий для Гитлера! — произнес Баркер по-русски.
— В каком смысле орех? — спросил тихо Глаголев. Он устал и был недобр.
Баркер смутился заметно. Ему надо было соорудить достаточно сложную русскую фразу, соорудить быстро — вряд ли он был готов к этому.
— Русская сила — не пустое слово, — произнес Баркер не без труда и, кажется, был счастлив.
Глаголев молчал, по всему было видно, зло молчал — эти три часа, проведенные им у операционного стола, и, пожалуй, голод (чашка кофе, которую он выпил после операции, не утолила голода) родили в нем столько злости.
— В ту войну нас тоже похваливали и бросали в огонь. «Вы храбрые, вы очень храбрые… Вон как вы здорово горите!» — Он умолк, казалось бы ошеломленный тем, что произнес. — Эти похвалы у меня вызывают реакцию обратную — у меня есть память…
— Простите, но я сказал правду, — заметил Баркер, смутившись.
— Правда, когда люди произносят только то, что подкреплено делом. Все остальное оскорбляет, — бросил Глаголев едва ли не воодушевленно. Он хотел, чтобы Баркер возразил ему — это позволило бы дать англичанину бой, он жаждал боя.
Но бой не состоялся.
— Господин Баркер — наш друг, Александр Романович, — негромко вымолвил Тамбиев, стремясь спасти положение.
— Знаешь, Коля, то, что сказал я, могу сказать только я, ты уже сказать этого не можешь…
Разговор разладился. Им оставалось последовать примеру Анны Карповны и уснуть или сделать вид, что они спят. Так они и доехали до Москвы.
33
Поздно вечером Тамбиева вызвал Грошев.
— Ну как там ваш Глаголев?
— Почему мой?
— Ну, это не важно, Николай Маркович. Как он?
— А вы уже что-то знаете?..
— Что именно? Как он запретил Баркеру нахваливать Россию?
— А откуда вам это известно?
— Мне рассказал Баркер, смеясь, разумеется.
— Там-то это было не очень смешно, — сказал Тамбиев, не отозвавшись на смех Грошева.
— Я это понял, — произнес Грошев строго и, сняв крышку с эмалированной кружки, которой он с некоторого времени обзавелся и, как понял Тамбиев, гордился очень (атрибут далекого Востока, где когда-то работал Грошев), отхлебнул горячего чая.
— Кстати, Глаголев сегодня ночью улетает на Волховский…
— Ну, это, надеюсь, вам сказал не Баркер?
— Глаголев сказал, — произнес Грошев, а Тамбиев только ахнул: значит, Грошев знаком с Глаголевым и, чего доброго, знает его ближе, чем знает Тамбиев. — Вы хотите меня о чем-то спросить, Николай Маркович?
— Нет, Андрей Андреевич, но, быть может, вы хотите мне что-то сказать?
— Хочу.
— Я вас слушаю.
Грошев наклонился над эмалированной кружкой, но на этот раз чая не отведал — казалось, ему приятен был сам запах чая, само его дыхание.
— А вы племянницу Александра Романовича знаете?
Вот он, святоша Грошев, о ком заговорил: Софа Глаголева, в прошлом году окончившая архивный институт на Никольской, червоноволосая девушка, замкнуто-надменная и неразговорчивая, была дочерью старшего Глаголева, жившего на втором этаже того же особняка у Никитских. Как-то не без участия Анны Карповны Тамбиев помог ей перевести с немецкого журнальную статью о Ганзе и ганзейцах — статьей заинтересовался Исторический музей, где работала Софа. Наверно, отношения между Тамбиевым и Софой на этом закончились бы, если бы не немецкий — он нужен был Софе тем более, что она, подобно всем Глаголевым, знала только французский.