— Самое худшее в этой вынужденной эвакуации то, что русские смогут вывести из Крыма свои армии и использовать их против группы армий «Южная Украина». Будет нелегко.
В два часа ночи 9 мая генерал Альмендингер имел на руках приказ об эвакуации из Севастополя 17-й армии, войска которой занимали свой последний оборонительный рубеж на мысе Херсонес. В ночь с 10-го на 11 мая они должны были эвакуироваться. В руководство операцией вмешался гросс-адмирал Дениц, пославший в Севастополь около 200 различных кораблей и судов. Но было уже поздно: танки «Т-34» из 49-го танкового корпуса с ходу атаковали последнюю линию опорных пунктов, прикрывавших места посадки войск на корабли. Тысячи немцев побросали оружие и стали сдаваться в плен. Лишь 10 мая ночью два крупных немецких теплохода «Тотила» и «Гея» подошли к Севастополю и приняли на борт 9 тысяч человек. Но в море наши самолеты атаковали эти суда и потопили их.
— Молодцы твои летчики, Филипп Сергеевич! — похвалил комфлота Кузнецов, когда говорил с ним по ВЧ. — Богатая у них добыча. Воздай ребятам должное за их подвиг, награди всех, кто отличился.
— Ордена и медали будут вручены кому положено, уж это точно! — заверил главкома Октябрьский.
— Я ждал этого дня давно, знал, что он придет, этот день, когда на Сапун-горе взметнется красный флаг! — возбужденно говорил адмиралу Галлеру Кузнецов. — Завтра же улечу в Севастополь, вот только возьму разрешение у Верховного.
Кажется, Сталин догадался, как волнуется нарком ВМФ, и когда тот заговорил о поездке в Севастополь, безропотно произнес:
— Можете лететь, товарищ Кузнецов. Посмотрите там, с чего начинать восстановительные работы и какие материалы нужны в первую очередь. Не забудьте и об эскадре кораблей, ее тоже придется возвращать в главную базу…
До Севастополя Кузнецов добрался быстро и без происшествий. Вышел из самолета и кивнул взор на город. Он почти весь был разрушен. Там, где находилась Графская пристань, клубился бурый дым. Рядом с наркомом стоял адмирал Октябрьский и тоже с грустью смотрел на развалины.
«Жаль тебя, родной мой, — с болью в сердце мысленно прошептал Николай Герасимович, глядя на разрушенные и полусгоревшие здания. — Многое ты перенес, белый богатырь, многое выстрадал. Теперь вот лежишь в руинах, но гордый и бессмертный. Ничего, дружок, потерпи, скоро ты воскреснешь и вновь обретешь былую красоту».
— Нелегко нам будет, но город отстроим, станет он еще краше, — словно угадав мысли главкома, сказал Октябрьский.
— Вот что, Филипп Сергеевич. Надо скорее обезопасить фарватеры, уничтожить немецкие мины в бухте и на рейде, чтобы сюда могли вернуться корабли, — заметил Николай Герасимович.
— Тут уже вовсю трудятся тральщики, за три дня уничтожены двадцать две мины. А вот коварные электромагнитные мины тралить почти невозможно, приходится ликвидировать их механическими средствами или глубинными бомбами.
На причале моряки бетонировали пирс. Кузнецов подошел к ним. Седоусый мичман гаркнул во всю глотку:
— Здравия желаю, товарищ народный комиссар!
— Добрый день, мичман, — Николай Герасимович подошел к нему ближе. Это лицо и лихо закрученные усы он где-то видел. И эти черные озорные глаза. Шрам на правой щеке… — Погоди, дружок, мы с тобой, кажется, встречались в сорок втором в Новороссийске?
— Так точно, встречались! — снова гаркнул мичман. — Я тогда служил на торпедном катере старшиной мотористов. Вы поздравили наш экипаж с победой и вручили нам ордена. Вас сопровождал командир базы адмирал Холостяков. Вы даже сказали, что усы у меня, как у маршала Буденного. Наш катер тогда потопил фашистскую посудину…
— Как же, помню! — Кузнецов улыбнулся. — Но почему вы здесь, а не на своем торпедном катере?
— Осколком меня зацепило, товарищ нарком, — грустно вымолвил мичман. — По щеке… Ну, малость и по башке стукнуло. Лежал в госпитале. Врач сказал, что у меня хуже стало зрение… А я вам скажу честно, глаза у меня в норме. Все четко вижу… Списали меня на буксир, вон он, у соседнего причала дымит. Так, значит, на буксире мне плавать можно, а на торпедном катере нельзя. Хреновина какая-то, извините, товарищ нарком. Я очень прошу вас вернуть меня на торпедный катер. Я к нему сердцем и душой прирос… — Голос у мичмана дрогнул. — Там мои ребята, друзья, значит. И как мне без них? В атаку не раз шли на врага, а теперь я вроде в хвосте плетусь…