Поверь, я будто снова народился, рад, что судьба свела меня с Родионом Яковлевичем. Чудесный человек! Горяч, но доброта в нем — от сердца! Не знаю, как дальше у меня с ним сложится судьба, но буду стараться… Знаешь, когда ехал поездом, все думал, почему мне так дорог флот и все, что связано с ним? Когда мне дали по шапке и оставили на погонах лишь по одной звездочке, я мог бы уйти в запас, но когда в моей голове созрела эта мысль, мне стало страшно. Бросить флот, которому посвятил всю свою жизнь, бросить людей, с которыми вместе строил наш родной флот?! Нет, на такое я не способен, и, может быть, это заставило меня идти к Сталину и просить, чтобы куда-то определил. Если бы ты знала, чего мне это стоило! Потом, когда-нибудь, Верочка, я тебе расскажу…»
Приняв дела, Кузнецов попросил разрешения у маршала съездить к военным морякам.
— Что, не терпится? — улыбнулся Родион Яковлевич. — Можешь ехать. Попутно заскочи к вице-адмиралу Фролову, переговори с ним насчет предстоящих учений. Дела у него идут неплохо. — И торопливо добавил: — Построже там, на кораблях, не то еще станут тебе сочувствовать, жалеть. Чего я не терплю, так это разговоры за кулисами, — горячо продолжал маршал. — Был у нас тут в штабе один генерал, служил через пень-колоду, а на разговоры всякие был мастер. Раз предупредил его, два, а потом отчислил из штаба. — Малиновский пыхнул папиросой и откинулся в кресле.
— Я тоже не люблю закулисных разговоров, на флоте их называют «утками», так что вполне разделяю вашу точку зрения.
— Ладно, поезжай к морякам, налаживай с ними связь. — Маршал загасил папиросу. — Фролову от меня привет. Давно его не видел.
Кузнецов зашел к Фролову в тот момент, когда он собирался в горком партии. Увидев Николая Герасимовича, растерялся.
— Вы? — наконец выдавил он, отчего-то краснея.
— Я, дорогой Саша. Не верится? Прибыл вчера и вот, едва принял дела у Трибуца, поспешил к тебе… — Кузнецов обнял его за плечи. — Ты что, куда-то собрался?
— Теперь не поеду! — Фролов снял тужурку, фуражку повесил на вешалку. — Не могу же я не уделить внимания такому дорогому гостю!.. — Он сел за стол. — Ну, рассказывайте, как там, в Белокаменной? — И, не дожидаясь ответа, вдруг спросил: — Так это правда, что вас едва не посадили в тюрьму?
— Не только правда, а горькая правда! — вздохнул Николай Герасимович. — Видишь, на моих погонах звезды контр-адмирала, а был я, как тебе известно, адмиралом флота!.. Мне еще повезло, а троих адмиралов упекли в тюрьму. Особенно жаль Галлера, он часто болел, и как бы с ним беды не стряслось.
Фролов о чем-то задумался, потом сказал:
— Все хочу вас спросить: правда, что Мехлис хотел меня расстрелять в сорок втором, когда я был командиром Керченской военно-морской базы?
— Правда, Александр Сергеевич. Но мне удалось тебя отстоять. Мехлис прислал мне телеграмму, требуя отдать тебя под суд, а если я этого не сделаю, грозился расстрелять тебя своими руками. Разговор происходил по телефону ВЧ. На это я резко ответил: «Вы не сделаете этого, иначе будете держать ответ перед Верховным Главнокомандующим!»
— Вот оно что, — грустно произнес Фролов. — На переправе Мехлис на меня кричал, грозился разжаловать и отдать под суд, но его тогда охладил маршал Буденный…
Беседа перекинулась на флотские проблемы. Фролов был огорчен тем, что упразднили Наркомат ВМФ, поступили не по-государственному.
— Ты прав, — согласился с ним Николай Герасимович. — Эта пертурбация дорого обойдется флоту. Вот что, — продолжал он, — Александр Сергеевич, собери на пятнадцать ноль-ноль своих заместителей и офицеров штаба, я проведу с ними совещание, а пока схожу на 105-ю «щуку». Есть там дело…
Катер пристал к причалу, и Кузнецов легко поднялся на борт подводной лодки. Командир лодки, кряжистый смуглый капитан 3-го ранга, встретил его рапортом:
— Товарищ адмирал флота… — Он вдруг запнулся. — Извините, товарищ контр-адмирал…
— Вольно, командир! — Кузнецов пытливо посмотрел ему в лицо. — Напутал с моим званием? Ничего!.. Пришел вот к лейтенанту Петру Климову. Как он тут, жив-здоров? Я знал его отца. В сорок третьем на Северном флоте вручал ему орден. А с его матерью Дарьей Павловной до Хабаровска ехал в одном купе. Уж очень она беспокоилась за сына…