«Кажется, это и есть тот самый Климов…» — подумал Николай Герасимович и уже не стал скрывать своих чувств.
— А ведь мы с вами где-то встречались. Наверное, на Тихоокеанском флоте?
— Все-таки вы узнали меня! — воскликнул Климов. — Столько лет прошло, а вы узнали… Я не забыл, как вы пришли на подводную лодку и беседовали со мной. Тогда ко мне приезжала мама, а вы познакомились с ней в купе поезда «Москва-Владивосток». А моему отцу Федору Максимовичу Климову в сорок третьем на Северном флоте в Полярном вы вручали орден.
— Командиру подводной лодки? — переспросил Кузнецов. — Как же, помню! Его лодка в тот день вернулась в бухту с победой — торпедировала вражеский транспорт и сторожевой корабль. Вместе с членом Военного совета адмиралом Николаевым мы были в штабе бригады контр-адмирала Коровина. Там вашему отцу я и вручил орден. Ну а как в дальнейшем сложилась ваша судьба?
— После встречи с вами во Владивостоке меня перевели на Северный флот в Полярный, где служили мои дед и отец. Не скажу, что мне было легко, но я старался, и кажется, у меня неплохо получалось. Я закончил Военно-морскую академию, плавал на лодке старпомом, потом стал командиром…
— Как поживает ваша мама Дарья Павловна?
— Она словно помолодела, когда меня вернули на флот. — Климов вынул из портфеля фотокарточку и отдал ее Кузнецову. — Это вам от мамы. На обратной стороне она написала несколько строк…
На фотографии Кузнецов стоял рядом со Сталиным и Орджоникидзе на палубе крейсера «Червона Украина». С тех пор прошло почти сорок пять лет! Николай Герасимович перевернул фотокарточку и прочел: «Дай Бог Вам счастья, товарищ Кузнецов. Кланяюсь. Дарья Павловна».
Климов сказал, что мать нашла в архиве старый журнал, в Саратове ей пересняли снимок.
— Говорит, может, у Николая Герасимовича нет такой фотокарточки, так пусть поглядит на себя, каким орлом был в молодости.
— У меня и вправду нет такого фото. — Кузнецов положил подарок в свою рабочую папку. — Скажите, Петр, как случилось, что вас ранило осколком мины?
Климов снял тужурку, закатал рукав и вытянул вперед левую руку. Чуть ниже локтя Кузнецов увидел косой глубокий шрам.
— Крепко зацепил осколок, — усмехнулся бывший главком.
— Рыбаки траулера «Мурманск» подняли сеть, и вместе с рыбой в ней оказалась немецкая плавающая мина, — пояснил Климов. — Капитан судна попросил помощи, и я вызвался уничтожить мину. У меня был на этот счет опыт. На рыбачьем катере мы подошли к траулеру, опустили мину в воду, отвели как можно дальше от судна, и я набросил на рожок мины бикфордов шнур. Затем поджег его и крикнул мотористу, чтобы уходил подальше от опасной находки. А мотор не заводится. Раз, другой… А мина вот-вот взорвется. Тогда я приказал всем прыгать в воду и плыть подальше от мины, а сам задержался на палубе катера. Грохнул взрыв. Моряков накрыли брызги, а мне в руку саданул осколок. На лодке мне сделали перевязку. А потом началось… «Кто разрешил оставить лодку, почему не доложил в штаб, зачем сам подрывал мину, когда на лодке есть минеры?..» Короче, кончил тем, что меня сняли с должности старпома и уволили в запас. Что мне оставалось делать? С семьей уехал в Саратов к матери.
— Очень переживали?
— Не то слово, Николай Герасимович. Я даже прослезился, когда прощался с лодкой.
— Что было дальше?
— Приехал домой — мать в ударе! Кто мог отлучить меня от флота? Я рассказал ей об этой самой мине и прямо заявил, что моя вина в этом деле есть, но она не такая, чтобы гнать меня с флота. Она утерла слезы, а потом спросила, кто сейчас главный на военном флоте, не тот ли адмирал, кто помог мне переехать служить на Северный флот? «Да, — говорю, — он, Николай Герасимович Кузнецов!» «Вот и напиши ему жалобу», — сказала мать. «Нет, — ответил ей, — беспокоить военно-морского министра больше не буду, он мне уже помогал». Короче, поступил я работать на завод, — продолжал Климов. — А через неделю, меня вызвали в военкомат. Прибыл к военкому, а он показывает мне телеграмму из Москвы, которая предписывает ему призвать на службу в ВМФ капитан-лейтенанта запаса Климова Петра Федоровича и направить его в Североморск в распоряжение штаба флота!..
— Наверное, был рад? — спросил Кузнецов, перейдя на ты.
— Чуть не прослезился, если говорить правду. Даже не верилось, что возвращают на флот. В Североморске меня принял командующий флотом. Спросил, зажила ли рана на руке. «Да, — отвечаю, — зажила, а вот рана на сердце осталась». Он удивился: какая еще рана? Отвечаю ему: «Оттого рана на сердце, что в моем деле флотское начальство не разобралось. Я спасал рыбаков, а мне дали по башке!» — Климов передохнул, вытер платком вспотевшее лицо. — Словом, комфлот признал ошибку кадровиков.