— Я дам распоряжение своим представителям в Архангельске, и они встретят вас, сэр, — заверил Николай Герасимович своего гостя. — Кстати, на Севере есть представители английского адмирала Майлса, они тоже помогут вам на месте изучить ситуацию с конвоями.
— Спасибо, сэр Куснецов. Я хочу еще вас видеть и пить с вами русский чай. — Гость улыбнулся, отчего под глаза сбежались глубокие морщины.
— Не возражаю! — улыбнулся и Кузнецов.
Однако адмирал Стэндли недолго был послом в СССР. Его почему-то быстро отозвали на Родину, и встреча с ним у Кузнецова не состоялась. Но, отбывая в США, адмирал позвонил Николаю Герасимовичу.
— Я уезжаю Америку, сэр Куснецов, — сказал Стэндли.
— Семь футов вам под килем! — пожелал Николай Герасимович.
Адмирал Исаков отправлялся в действующую армию. Кузнецов пригласил его к себе. Иван Степанович был грустный, какой-то задумчивый, и это не ускользнуло от внимания наркома.
— Жаль мне тебя отпускать, — признался Николай Герасимович. — Но маршалу Буденному нужна твоя помощь. Он кавалерист и в морском деле не силен. Помогай ему так, как помогал Ворошилову и Жукову в Ленинграде. Там ты много сделал, это говорю тебе прямо и честно. Знаю, по натуре ты человек горячий, лезешь в самое пекло. Просил бы тебя, Иван Степанович, поубавить свой жар, а то немудрено и пулю схлопотать.
— В атаку я ходить не буду, — улыбнулся Исаков.
— Вражья пуля может настигнуть не только в атаке… — Кузнецов пожал адмиралу руку. — Счастливых миль тебе, Иван.
— Спасибо, товарищ народный комиссар…
У двери Исаков задержался и вдруг сказал:
— Во Владивостоке я, кажется, дал промашку…
— Ты имеешь в виду экипаж американского самолета «летающая крепость»? — уточнил Николай Герасимович. — Вячеслав Михайлович вызывал меня. Говорил, что надо мне и вам, кроме всего прочего, быть и дипломатами.
Исаков признался, что тогда он поступил опрометчиво, разрешив американцам прибыть к своему консулу.
— И вам об этом не доложил. Ехал в Москву, а в голове вертелась мысль: вызовет Сталин и даст нахлобучку. Но все обошлось… Постараюсь на юге сделать все, что потребуется.
Над Москвой гулко прокатился гром, сверкнула молния и хлынул сильный дождь. Кузнецов, находившийся допоздна в Генштабе, собрался было уходить — уже смеркалось, на небе проклюнулись первые звезды, — но заместитель начальника Генштаба генерал Василевский пригласил его поужинать с ним. И как-то сам по себе за столом зашел разговор о прожитом.
— Я не жалуюсь на судьбу, она выбрала мне хотя и трудную, но верную дорогу, — сказал Василевский. Он давно знал Кузнецова, высоко ценил его флотоводческий талант, был всегда с ним в разговоре прям и честен. — Нас у отца четверо сыновей, — продолжал Александр Михайлович. — Я — военный, один брат — врач, другой — агроном, третий — летчик. А вот отец — священник, я с ним не общаюсь, но старика жаль.
— Сколько ему? — спросил Кузнецов.
— За семьдесят давно перевалило… Да, жизнь… Кому выпала дорога без рытвин и ухабов, а кому — вся в колючих розах. Недавно я был на обеде у Верховного в Кремле. Разговор поначалу шел о войне, о том, что наши командиры все увереннее начинают бить врага. И вдруг он спросил меня, почему по примеру отца я не пошел в священники, — он знал, что в свое время я окончил духовную семинарию. «Мы, — говорит, — с Микояном тоже хотели податься в попы, но нас почему-то не взяли». Сказал он об этом с юмором, а мне стало не по себе. Ответил, что сан священника мне не по душе, хотя отца не осуждаю. На это Сталин заметил, что я поступил разумно, что церковь в полководцы меня не выведет, а вот под руководством Бориса Михайловича Шапошникова я смогу им быть. Смешно, правда? А о том, что отец у меня поп, я в анкетах не писал. Но связей с ним не поддерживаю. Вот за это меня и упрекнул Верховный, даже посоветовал взять отца к себе в Москву…
— У меня, Александр Михайлович, все по-другому вышло. — Кузнецов пригубил чай. — Родился неподалеку от моря, и ветер доносил во двор его дыхание. Разве устоишь?..
Николай Герасимович считал, что в жизни ему повезло. О многом он не мечтал, образование всего три класса церковно-приходской школы. Дальше учить его у родителей не было средств, хотя отец знал, что его Колька-сорванец способный. Но все же решил, что пора сыну приобщаться к работе. Летом пятнадцатого года в их глухую деревню Медведки, что выросла на берегу реки Ухтомки, впадающей в Северную Двину, приехал к бабушке-соседке парень, живший в Петрограде. Он-то и поведал о море, о том, что у моря нет конца и края, оно голубое, как небо в ясный день, а на дне моря мрачно, как в нашем колодце, откуда мы берем воду.