Кузница №1

Вскипали огненные горны,
Как чаши красного вина.

Откуда же берется у Герасимова живое чувство завода, совмещающего в себе все звуки и краски природы, завода, в котором "веет от горна вервеной". Ответ один: от деревни, от природы, теперь оставленной, брошенной, почти забытой, но когда-то заполнявшей все существо будущего пролетария. Как далекий сон вспоминает пролетарий природу, от которой "на зов торжественных гудков пришел он веснами обвитый".

Я раздружился с ветром воли,
Забыл безудержный размах
И ширину родных раздолий
И землю мягкую в цветах.
Я променял на камень жесткий
Шелка баюкающих трав,
Я полюбил цветные блестки
И шумы уличных забав.
Захвачен в быстрые потоки,
Я стал душе своей чужей,
И стали мне - как сон далекий -
Былые дни среди полей.

Но этот "сон далекий" воскресает и становится живой действительностью в шумящем и искрящемся заводе, в котором "сквозь дымный переплет окна" волнует весна и голубые пространства, поле и река". Пролетарий и на заводе тоскует попрежнему по природе, - и "тянется душа весенняя к просторам солнечным".

От этого устремления к прошлому, не преодоленного еще чувством завода, Герасимов часто остается романтиком, и тогда он чувствует себя скованным:

Меня веригою железной
Сковал Обуховский завод,
А белой ночи свод беззвездной
В таинственную даль зовет.
... И к пристаням иных скитаний
Душа бросает якоря.

Иногда, правда редко, мы встречаем у Герасимова и туманно-мистический мотив:

Таинственное дуновенье
По лепесткам души моей,
Из пепла сонного забвенья
Взошло, как солнце вдохновенья,
Над сумраком родных полей.

стр. 23

Это же чувство романтизма заставляет Герасимова стремиться куда-то прочь от земли вверх, в какие-то неведомые дали, к небу, к звездам... В поэме, отмечающей, повидимому, у Герасимова переходный период от деревни к заводу, от созерцательности к действованию, от индивидуализма к коллективу, это стремление куда-то ввысь особенно резко выражено:

Душа вскрылит в немом моленьи
Под тихий пламень звездных слез.
... А сердце перелетной птицей
В лазурь полярную стремится.
... Я птицей к солнцу устремлен
... Она (душа) как ласточка взлетает
В иной восторженный полет и т. д.

Если бы написавший эти строки был не Герасимов, не пролетарий, мы-бы могли опасаться, что поэт или вернется к старому источнику своего вдохновения, - к деревне, или останется в том мистически-растерянном состоянии, в котором пребывают представители нео-народнической школы, Н. Клюев, С. Есенин и др. Но дело в том, что Герасимов - рабочий, и как таковой не может и не должен знать раздвоения. Раз навсегда оторванный от деревни, увлеченный кипучей жизнью завода, ставши частью многогранного рабочего коллектива, пролетарский поэт не знает возврата к прошлому. Попав в непонятный ему хаос новой жизни, поэт, движимый здоровым инстинктом классового сознания, не теряется в этом хаосе, а по необходимости разрозненные элементы его организует в одно гармоничное и величественное целое. Оставив за собой шопот трав, шелест нив, шум леса, журчанье ручьев и талой весенней воды, не видя пылающих зорь, светлой лазури, зеленеющих или желтеющих на синем фоне леса нив, - поэт все звуки и краски природы, как мы видели выше, переносит на завод.

Конечно, это дается не без борьбы. Бывали тяжелые моменты, когда поэт, казалось, был скован заводом, когда "согбенный каждый был кургузым, в заводском склепе погребен".

Поэт жалуется на чувство оторванности, придавленности, захватившее его в первые дни на заводе. Завод кажется ему непроницаемым, закованным в броню труб - облитым кровью палачем, преградившим ему путь к миру. Душа поэта, не закаленная пламенем горна, только ночная искра, которая

Из дыма отлетев на миг,
Кружит, кружит меж звезд - и быстро
Угасший опускает лик.

Не чувствуя исхода, рабочий бьется "скованный, безкрылый, весь черный в угольной пыли". Его

...Порывов тают силы
В дыму, где горны расцвели.

Но это продолжается недолго. Рабочий начинает жить жизнью завода и наступает момент, когда тот самый "согбенный и кургузый"