– Не думайте, Павлина Ефремовна, что вы будете отвечать только за овец сокольской породы. Вам, как депутату Верховного Совета СССР, как специалисту, партия доверяет все поголовье скота нашей области.
Тут я и растерялась. "Ну, – думаю, – несколько тысяч овец сумею провести, а вот сотни тысяч голов скота Полтавской и многих других западных областей смогу ли?"
Василий Сергеевич увидел, что я от растерянности только глазами моргаю, улыбнулся ободряюще:
– Вам в помощь дадим знающих дело людей. Выберете сами ответственных за каждый маршрут. Будут трудности – а они непременно вам встретятся, – не стесняйтесь, обращайтесь прямо ко мне. И запомните главное: если мы спасем поголовье скота, то это будет не только мясо и молоко для фронта, но и та база, на которую мы обопремся, когда возвратимся сюда. Фашисты нам ничего не оставят, а поднимать сельское хозяйство, в том числе и животноводство, после победы над врагом придется нам с вами, Павлина Ефремовна. Поймите, ваша работа – это работа не только для сегодняшнего дня, но и для будущего родной Полтавщины, для будущего всего советского народа.
Вот с этими словами я и вышла из здания Полтавского обкома КП(б)У. Хотя и ободрили меня эти слова, но с чего начинать эту непомерную, казалось, работу, я не знала. И начала я с самого, на мой взгляд, простого: достала [362] карты Полтавской, Харьковской и Ростовской областей и вместе с помощниками начала размечать маршруты движения гуртов скота для каждого района области. При этом устанавливалась жесткая очередность для всех районов. Да и карты нам достались отличные: все проселочные дороги, объезды, речные переправы, броды были на них ясно отмечены. На карте все шло хорошо, но как будет на деле, мы еще тогда не знали, хотя и предполагали, что перегон огромных масс скота на тысячи километров в военное время будет очень трудным. Ведь нам предстояло перегнать в колхозы Сталинградской области 40 тыс. голов крупного рогатого скота, 40 тыс. овец и 30 тыс. лошадей; в колхозы Поволжья – 40 тыс. крупного рогатого скота, 35 тыс. овец, 45 тыс. лошадей. Но самая основная масса скота направлялась в Западно-Казахстанскую область: лошадей – 107 тыс., крупного рогатого скота – 152 тыс., овец – 70 тыс.
Для перегона более чем полумиллиона голов скота маршруты намечались так, чтобы на всем их протяжении были необходимые корма. Бригады для заготовки кормов высылались вперед, а чтобы в сухое и засушливое лето обеспечить скот водой, эти же бригады должны были на предполагаемых стоянках вырыть новые колодцы, отремонтировать старые, построить загоны для больного скота.
Вскоре первые стада двинулись на восток. Шли днем и ночью, делая небольшие дневные стоянки, да давали отдых скоту на несколько часов ночью. После пятидневных переходов останавливались на два дня, чтобы подлечить заболевших, дать набраться сил животным для следующего длительного перехода. За эти два дня стоянки люди должны были заготовить корм для следующего за ними стада. Гуртовщики не жалели сил. Как правило, на таких стоянках всегда находилось несколько стогов сена. На каждой такой стоянке оставался один из гуртовщиков, который охранял корма, ухаживал за заболевшими животными, ремонтировал загоны. Он уходил с прибывшим стадом, а его место занимал другой. Все эти перегоны, стоянки на отдых были организованы согласно правилам перегона скота в мирное время. Скидок на войну у нас не было. Чтобы уберечь скот от гибели, мы должны были соблюдать общие правила, разработанные еще до войны.
Мне, как ответственной за все маршруты, приходилось ездить на полуторке по всем дорогам Полтавщины, наблюдать [363] и контролировать работу всех маршрутов. В те месяцы я не раз пересекала с юга на север и обратно родную Полтавщину и соседние области – тысячи километров исколесила по проселочным дорогам. Случалось всякое. Помню, где-то уже в волжских степях приехала я на стоянку, на которой по плану должны были отдыхать гурты скота после пяти дней пути, а на стоянке пусто. Сиротливо стоят стога сена, холодно сверкают большие корыта с водой, а скота нет. Побегали мы туда-сюда – никого. И только к вечеру со всех сторон степи стали пригонять на стоянку скот небольшими партиями. Оказалось, на рассвете залетел (стоянка была за 15 км от шоссе, в густо поросшей кустарником балке) фашистский самолет, сбросил несколько бомб, обстрелял из пулеметов и улетел. Хорошо, что еще бомбил вслепую: туман был, и только костер на бугре выдал стоянку. Пострадавших среди гуртовщиков не было, кроме Корнея Ивановича Никитенко, старшего гуртовщика, ему задело осколком руку. Но зато переполох в стаде был ужасный: разбежались коровы по всей степи. После того случая костры на ночевках маскировались с особой тщательностью.