Мы подтащили сюда побольше мешков и принялись ссыпать песок в канаву, на огонь. Но мы еще плохо сознавали, как сырой песок (а в канаве была вода) опасен для нас: из друга он становился врагом, бомба яростно отбрасывала его. На какой-то момент Иван Антонович неосторожно наклонился над канавой, и сноп фосфористых искр плеснул ему в лицо. К счастью, не попало в глаза. Я сбил огонь с его затлевшей одежды, вытер ему лицо, на котором уже набухали волдыри ожогов.
– Беги в санчасть, Антоныч, я сам управлюсь.
– Не-ет, сначала потушим!..
Потом мы побрели к деповской "дежурке", в изнеможении уселись прямо на землю под стеной. Молча затягивались цигарками, пряча огонь, и не было сил подняться. Вокруг нас собрались люди, прибежала медсестра и принялась чем-то мазать Антонычевы ожоги, а он только устало и виновато моргал. Через великую силу я заставил себя встать и потащился к своему локомотиву. Ведь он ждал меня, чтобы ехать в очередной рейс.
Очень скоро в торжественной обстановке начальник депо вручил нам с Дворниковым значки "Почетный железнодорожник". [395] Мы удостоились их "за самоотверженность и мужество, проявленные при тушении пожара, возникшего в результате налета на станцию Сортировочная фашистской авиации, и спасение от огня здания депо".
Водил я эшелоны, а одна мысль все время сверлила: "Москва в опасности!" От одной сводки Совинформбюро до другой время мерили. В городе я давно не бывал – после поездки поспишь несколько часов и опять в рейс, – только от ребят деповских слышишь, и внутри все обрывается: на улице Кирова, на Горького в витринах мешки с песком, на Зубовской и Смоленской баррикады, ежи… Когда по Окружной перегоняем эшелоны, жадно смотрю в окно, выискиваю новые свидетельства нашей растущей силы. Вот ополченцы шагают; здесь юные пареньки и немолодые мужчины профессорского вида. Артиллерия на конной тяге, повозки какие-то. На Минском и Рязанском шоссе противотанковые рвы от горизонта до горизонта размахнулись, тысячи людей роют оборонительные рубежи. Гостеприимная, трудолюбивая Москва преображалась на глазах в суровую, грозную столицу воюющей страны, в крепость, которую не взять врагу.
Надо сжать зубы, подтянуть пояс, собрать в кулак нервы и работать, работать, работать. Придет и на нашу улицу праздник!
В то памятное утро вместо привычной, необходимой как воздух сводки в шесть ноль-пять после звона курантов и "Интернационала" вдруг раздалась песня:
Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой!..
Всегда, когда я слушал "Священную войну", волновался едва не до слез, а тут ударило в самое сердце. "Никогда еще, наверное, так трудно и худо не было, как сегодня…"
Пришел в депо. Все хмурые, злые, клянут Гитлера последними словами, но растерянности никакой, наоборот, с ожесточением все работаем. Вот, дескать, тебе, Гитлерюга проклятый, наш рабочий, железнодорожный ответ!
Отвезли в Рыбное санитарную летучку, теперь, думаю, немного отдохнем, поедим, паровоз углем и водой дозаправим – и домой, в Москву. Только так прикинул, вижу, бежит к нашему "СО" дежурный по депо.
– Давай, друг, паровоз на поворотный круг и становись без промедления под воинский поезд. Начальство [396] распорядилось: пускаем его на правах курьерского. Понял? Без единой задержки пойдешь, на проход. Ну, давай!
Я отвечаю:
– Все понял, доставлю в лучшем виде. Только ты раньше скажи, друг, какая сегодня была сводка?
А дежурный без всякой видимой причины сорвался, крикнул:
– Твоя сводка – вот она, состав особого назначения. Получит его Рокоссовский – будет хорошая сводка. А теперь давай двигай!
– Эх ты, – говорю, – думаешь, тебе одному муторно? – Только и сказал, а он точно очнулся:
– Прости, друг, что не сдержался. Сводка-то в самом деле хреновая. Прости да поезжай…
Эшелон состоял сплошь из теплушек – легкий, значит. Огорчилась вся наша бригада: нам бы что потяжелее фронту везти – танки, снаряды для "катюш", артиллерию. А тут сплошь пехота… Но пригляделись мы и видим: пехота, но особого рода. Петеэровцы во всех вагонах. И со своими длинными ружьями, новехонькими, воронеными, похожими на старинные русские пищали. Одеты бойцы и командиры отлично: стеганое под шинелями обмундирование, валенки. Амуниция – тоже залюбуешься; у всех автоматы, много ручных пулеметов, на поясах гранаты большие, противотанковые. Кожаные ремни на командирах скрипят. А люди в эшелоне хоть и молодые, но явно уже воевавшие, это сразу видно. Мимо железнодорожника, который полгода для фронта работает, такие важные приметы незамеченными не пройдут. Обстрелянные вояки едут, пороха понюхавшие, надежные. И после тяжелого дня легче, веселее на душе стало.