Платформа остановилась, Клод открыл глаза.
– С перевесом взяла, – проворчала Эмма, – эх! Что ж такое-то, но ладно, в дежурке подгонят.
Квадрат встретил тишиной. Зловещей тишиной, какая бывает только перед разломом времени. Пока никого не появилось, но всё же… время тончает, признаки налицо.
– Я бы решил, что просто сошёл с ума, если бы увидел что-то вроде нас, – признался Клод.
– Безумство – это клеймо дьявола, – отозвалась Эмма, – впрочем, я бы тоже так решила. Представь, ты какой-нибудь крестьянин…
– Чего это я крестьянин? – прервал Клод, – почему сразу крестьянин? Почему не король? Не принц, не граф?
Эмма посмотрела на него внимательно, затем вздохнула:
– Правду говорят, нет взрослых людей на свете. Ну хорошо, представь, что ты король. Ходишь в церковь, молишься, держишь пост, показывая пример всем поданным, думаешь о казне и войне, мире и свадьбе, которая всего лишь дипломатический шаг. А попутно, вокруг тебя, смешение грязи и роскоши. И всё привычно, понятно, а тут ты едешь по лесу и выезжаешь к какому-то куполу, который словно с неба спущен. И не по твоему, заметь, приказу! И люди тебе какие-то, совсем чужие, одетые странно и непривычно, говорят тебе безо всякого почтения, чтобы ты убирался вон.
– Ну да, – Клод поморщился, – согласен, так легко сойти с ума.
– Но если ты король, тебе немного легче. А вот если ты крестьянин, то привет – у тебя вся жизнь сужается до того, чтобы выжить и детей накормить. А там неурожай, зерно плесневеет, а другого нет! Плюс сырость, вонь, болезнь, холод, и тут ещё сталкиваешься чёрт знает с чем. А у тебя из объяснений – дьявол да бог. Но на бога мы мало тянем, страшные, шокерами пугаем, дубинками, костюмами…
Клод хотел уже пошутить, но Эмма посерьёзнела:
– Начинается. Будь готов!
Она была права. Небо зачернело и заалело одновременно, словно синяк – иссиня-чёрный, кровавый, а потом – лопнуло! Только брызнуло на землю едким дождём. А в следующее мгновение вырвалось из очередного светящегося круга что-то длинное, многолапое…
– Это ещё что…–у Эммы даже голос охрип.
А существо, покрытое панцирем, похоже, слепое, словно из одних щетинистых лап и состояло. Оно тянулось и тянулось из разлома и, кажется, никак не могло закончиться, а ведь уже было в человеческий рост!
– Исполинская многоножка, – Клод, который тоже почитывал энциклопедии, валявшиеся в дежурке, мог бы даже вспомнить заковыристое название твари. На рисунке она была омерзительна, но хотя бы не вызывала паники. А здесь, в живую. – Рост до двух с половиной метров.
– Вижу, – заверила Эмма. – Травоядное, надеюсь?
– Не знаю, – честно ответил Клод, – ни на одной окаменелости, что дошла до наших дней, ничего похожего на рот не сохранилось.
Эмма выругалась. Тварь же выползла окончательно и, переставляя многочисленные ноги-лапы, поползла, неожиданно резво, в их сторону.
Бой был мрачным, решительным. Самое плохое было в том, что даже таких особей убивать было нельзя. Не в реальности. Нужно было вернуть, спровадить, закрыть разлом – только так.
А если уничтожать – в её времени. И то – крайне нежелательно. Но с насекомых и животных ещё не так спрашивали, как с людей. Людей можно было уничтожить в их времени, если это было то самое время, где они умерли по официальной версии.
– на меня гони! – кричала Эмма, выворачиваясь от цепких задних лапок. – Разверни её! Нет! Не надо!
Эмма оступилась, нога её подвернулась и Эмма едва не потеряла равновесие.
– Жива? – Клод, выпустив в многоножку целый разряд мелких электрических зарядов, с трудом увидел за телом чудовища напарницу.
– Да, – она перевела дух, – разряд по лапам. Или что это…
Многоножка была быстрой. Хищной или нет выяснять не хотелось. Но она была либо голодна, либо дружелюбна, потому что очень рвалась к знакомству то с Клодом, то с Эммой. Она крутилась, вращалась, перебирая множеством лапок, а то и пыталась дотянуться ими и её тело, словно резиновое, удлинялось.
– Сказала же – по ногам! – проорала Эмма, выпрыгивая откуда-то с камня прямо на панцирь многоножки и перекатываясь по нему от хватки многочисленных ножек чудовища.
Клод слышал! Просто не попадал. Лап было много, но они слишком быстро сучили по земле, переставлялись, передвигались и нужно было ещё уклониться от захвата этой лапочкой!
– Сама попробуй! – возмутился Клод, теряя, в отличие от Эммы, равновесие.
Впрочем, это было на руку. Множество ножек нависло над ним, и Клод выпустил без всякого промедления и расчёта последние заряды по ногам. Попал.
Многоножка зашипела изнутри, извиваясь, поползла назад, явно желая пережить обиду. Эмма скатилась с неё и выпустила свои заряды по ногам, подгоняя древнюю нечисть ласковым намёком.