Но копья не было. Был только человек – один, спокойный, любопытно озирающийся по сторонам, облачённый в одежды, которые Клод мог бы определить как монашеские – он видел схожие на картинках в обучающих презентациях, рассказывающих о том, как было раньше.
– Остановитесь! – крикнула Эмма. – Вы понимаете меня?
Человек остановился. Теперь можно было разглядеть его лицо. Клод бы сказал, что ему около шестидесяти лет, но осанка и весь облик были словно выточены твёрдостью.
– Не понимает, – вздохнула Эмма и перевела свой наушник в режим автоматического перевода. Её голос зазвучал иначе из-за звуков чужой для уха Клода речи. Он поспешно перевёл и свой наушник, чтобы понимать о чём она говорит и, если что, добавить.
А Эмма уже вовсю вещала:
– Остановитесь и не паникуйте. Мы вам не враги. Пожалуйста, сделайте несколько шагов назад и вернитесь в то место и в то время, из которого шли. Для вас это не будет иметь никаких последствий. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.
На памяти Клода только пара-тройка людских гостей послушалась её. И то, после долгих уговоров. Люди, попадающие сюда, находятся в другом времени и не могут реагировать так, как отреагировали бы у себя, в родное время. Здесь всё иное: и если глаза ещё видят что-то схожее с людьми, которые стоят у полупрозрачного, но освещаемого тёмно-фиолетовым свечением забора, то вот уши слышат тишину, которой нет в их времени.
Что делать, если в настоящем времени нет ни птиц, ни насекомых, ну кроме тех, что выведены лабораторно? Почти нет ветра, а если и есть, то и он другой.
И запах… Эмма говорила, что именно запахи сбивают человека и пугают больше всего. Вот он шёл, допустим, мимо леса или реки – пахло деревом, травой или тем особым водным запахом, а тут раз – и нет больше запаха привычного, и есть лишь тонкая прослойка враждебного, непривычного, незнакомого прежде запаха жжённого пластика – всё, это как последняя капля, и здравствуйте, испуг и агрессия.
Но человек, явившийся из разлома, не собирался проявлять агрессию. Он был явно испуган, но всё же отступил, вглядываясь в них с любопытством и тем же испугом.
Эмма вздохнула – контакт есть.
– Сделайте ещё несколько шагов назад, – сказала она незнакомцу, – отступите туда, откуда пришли, и вы сюда больше не вернётесь.
Пришлый взглянул на неё, выслушал, склонив голову, а затем спросил:
– Вы антихристы?
– Антихристы были до нас, – ответила Эмма. Клод не вмешивался. Он знал, что она лучше как переговорщик. Да и права она. Антихристы и святые могли быть только до Великой Катастрофы, а сейчас остались лишь люди – одновременно соратники, служители и солдаты. Без меланхолии, без жалости к себе, с готовностью работать. Потому что выживать надо всем. – Мы не антихристы. Мы…
Иногда Эмма отвечала правду. Мол, мы, из будущего. Но так получалось только с теми, кто был готов к диалогу и в ком Эмма видела возможность образованности и некоторого философского размышления и интеллекта.
– Мы не местные, – а вот так отвечала она чаще. – Мы здесь э… гости. Мы работаем. И чтобы наша работа не мешала вам и не навредила, прошу вас покинуть эту территорию. И никому не говорить.
Пришлый посмотрел на неё, потом на Клода, покачал головой:
– Стало быть, случилось?
А вот это было неожиданно. Эмма переступила на несколько шагов, явно не расположенная к беседе. А вот Клод не удержался, спросил:
– Простите, что случилось?
Эмма прожгла его взглядом, но ничего не сказала. У неё было правило – при пришлых чужаках, да и при своих дежурных никогда замечаний не делать. Все выволочки строго между собой.
– Катастрофа случилась, – спокойно ответил пришлый, – а они говорили, что я безумен.
Эмма явно нервничала. Она не любила, когда что-то шло не по плану.
– Катастрофа? – у Клода сжало горло. – Какая катастрофа?
– Пламя вырвалось тысячью языков и прошло по земле в день Луны, явившейся во всём своём блеске. И воздух стал ядом, и земля зашлась алым, и вода стала чернее неба. И многие пали в первый день, но ещё больше пало в дни грядущие. А от всего до шаткого мира семнадцать лет, – пришлый был всё также спокоен, теперь он смотрел на Клода и совсем не смотрел на Эмму.