– Наоборот. Мне ее жалко.
– Она не виновата, что с ней такое случилось. Были мужчина, была любовь.
Он резко встал со стула и подошел к окну. На улице уже темно. Только высокий фонарь бросает свет на дорогу.
– Уже поздно, – не поворачивая головы, сказал он. – Вам пора домой.
Я тоже встала, хотела убрать тарелку на стол, но в этот момент он повернулся и задел меня плечом. Комната слишком узкая для нас двоих. Тарелка выскользнула из рук и упала на пол.
Бам! Крупный осколок улетел под кровать, а мелкие кусочки разлетелись в разные стороны. Мы оба замерли на мгновение.
– Простите.
– Ничего страшного.
Я встала на колени и заглянула под кровать. Иван дернулся к двери за веником.
– Далеко, – сказала я, просунув руку еще дальше.
Осколок двинулся. Я за ним. Палец почти дотронулся, но не достал.
– Не надо, не лезь туда. Я сам.
– Еще чуть-чуть.
– Ты поранишься.
Он обхватил меня рукой за талию и с легкостью приподнял. Как пушинку, одним пальцем. Я оказалась прижатой спиной к его мощной груди.
– Руки целые? – спросил он.
– Целые.
Только ладони в пыли.
Взглянув на мои пальцы, он бросил веник в угол. Подошел вплотную, чуть наклонился, а потом подул. Пыль улетела.
Я подняла голову и встретилась с его синими глазами.
– Тебе пора, – снова повторил он, но не шевельнулся, а только смотрит на меня свысока.
– Я хотела поговорить с вами о работе.
Его лицо близко. Он дышит мне в макушку, а я не могу отойти даже на шаг. Его добрые глаза притягивают, как магнит. Он наклонился ниже. Замер. Мне захотелось потрогать его блестящую голову.
Я привстала на носочки и обхватила одной рукой его за шею. Вторая рука легла на грудь. Его пальцы с силой сжали мои плечи.
– Ты же не уедешь через пять дней? – тихо прошептал он.
Пять дней.
Время сдвинулось в сторону. Не пошло вперед, не вернулось назад. Оно медленно потекло по другому пути. Растягиваясь до бесконечности. Давая возможность, подумать, осмыслить. Предоставляя шанс что-то исправить.
Теперь его губы близко. Они пахнут табаком. Он наклонился еще ниже, и я почувствовала их на вкус.
Секунда, и он отошел назад. Схватился руками за голову и снова сел на стул.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– София.
Он приподнял одну бровь.
– Анна, – исправилась я.
Поднялась вторая бровь.
Я стала для него загадкой. Девушка, у которой дети от разных отцов, да еще не знает своего имени.
– Так как мне тебя называть?
– Анна, – почему-то сказала я, хотя терпеть не могу это имя.
Уже одиннадцатый час, а я все сижу у него дома на кровати и не собираюсь уходить. Он тоже расслабился и уже не гонит меня из квартиры.
Из соседней комнаты послышались голоса людей. Потом шаги в коридоре, и смех детей. Из общей кухни раздался звон посуды. Кто-то решил перекусить перед сном и теперь жарит картошку. Запах мгновенно заполз к нам в комнату, и снова взбудоражил аппетит, не смотря на съеденный пирог и на то, что уже ночь за окном.
– Я думала про отца, – нарушила молчание я.
– И что? – задумчиво спросил он.
– Он не захочет вернуться домой. Ты много не понимаешь.
– А ты?
– Что я?
– Ты сама понимаешь?
– Мой отец не такой, каким ты себе его представляешь. Поэтому он согласился на хоспис. А не Настя его туда упекла.
– Странно… – тихо произнес он, проведя рукой по лысине.
– Что странно?
– Ты сама многого не понимаешь, Анна. Пытаешься, но что-то тебе мешает.
Только сейчас я заметила, что мы перешли на «ты». И все из-за поцелуя. Скромного, ни к чему не обязывающего, самого обычного и в тоже время, неожиданного.
– Много что мешает.
– Что именно?
– Я не могу объяснить.
– Хорошо. Тогда я объясню.
С ловкостью, которой я не ожидала от него, он быстро переместился со стула ко мне на кровать.
– Я…
– Нет. – Он прикрыл мне рукой рот. – Молчи. Я мало говорю и не со всеми. Ты первая женщина, с которой я так откровенен.
И это правда. Иван – молчун. Его так прозвали на работе. А Марина сказала, что он даже не разговаривает с клиентами. Просто отдает ключи от машины и уход в свою каморку. Прячется, словно крот.
– У меня семья не простая, – продолжил он, – так же, как у всех. Не бывает что-то идеальным, а что-то ужасным. Всегда есть золотая середина.
– У нас ее нет.
– Зря ты так думаешь.
– Иван, ты много не знаешь.
– Я знаю, что у моей сестры ДЦП. Она плохо ходит, и одна рука полностью не двигается. Даже не поднимается. Ей двадцать восемь, а она до сих пор не замужем и не работает. Раньше работала, а сейчас нет. Вторая, маленькая, родилась с синдромом Дауна. Ей всего двенадцать. Она – чудо! Волшебный ребенок! Идеальный друг и прекрасная сестра. Я люблю ее больше всего на свете. Но, она не знает, что такое полноценная жизнь. Мама бросила работу и полностью посвятила себя детям. Но она тоже не может жить, как захочет. И я не могу. Не из-за них, а из-за того, что живу ради них.