– Ты уже ничего не помнишь? Да?
Снова он говорит со мной как с тупой. Растягивает слова, проговаривает каждую букву.
– Не помню.
– У тебя с головой все в порядке?
– Да. Она не болит, – растерянно ответила я.
– София! Это риторический вопрос.
– Какой?
– Ладно, проехали. – Он смягчился. Видимо мои вопросы развеселили его. – Как твой отец?
– Нормально.
– Это хорошо, – усмехнулся он, – что «нормально».
Только когда я убрала телефон в сумочку, Иван выдохнул, снова взял вилку и принялся поглощать ароматную пиццу, которую приготовили специально для нас, со свежим базиликом и пармской ветчиной.
Быть свидетелем ссоры, в которой ты ничего не понял, не очень приятное занятие. Особенно, когда грызутся бывшие супруги.
Но, он промолчал. Только тихо вздохнул, от переизбытка эмоций.
– И когда ты вернешься? – через какое-то время спросил он.
– Теперь уже скоро.
Мой хмурый вид, не испортил ему аппетит. Расстроил, но кушать хочется.
– Твой отец не вытянет долго.
– Знаю, Вань! Я приеду через пару дней! – не выдержала я и взорвалась. – Доволен?
Отодвинув пустую тарелку в сторону, он нахмурил брови и спокойно сказал:
– Ты не ко мне едешь. Так чем я должен быть доволен?
– Тогда зачем спрашиваешь? Как приеду, так и сообщу! Какое тебе дело до меня и моего отца?
– Никакого.
Я посмотрела в окно.
Шумный город. Все куда спешат, бегут. Одни разговаривают по телефону, другие просто гуляют, кто-то идет на работу, а мы сидим в кафе и смотрим в окно на прохожих. Вот она квадратная жизнь. Все четыре стороны, углы. Замкнутая цепь, которую так легко разорвать.
Теплая рука накрыла мою ладонь.
– Ты устала, Ань?
– Немного. Прости, – виновато сказала я. – Каждый раз, когда он мне звонит, происходит одно и то же. Он орет, а я сразу тупеют, теряю суть разговора, а потом долго прихожу в себя. Сама не понимаю, что происходит? Как я могла выйти за него замуж?
– Это тоже чувства.
Я удивленно взглянула на него.
– Какие?
– Раздражение. Если человек безразличен, то ничего не чувствуешь.
– Мне не понятны его чувства. Как раз это, и раздражает.
– Он беспокоится за тебя.
– А зачем кричит?
– Люди, обычно, кричат, если их не слышат. Или если человек психически не здоровый. Твой муж больной на голову?
– Нет.
– Тогда остается только одно. Ты его не слышишь.
За окном снова зашумел дождь, и тут же светит солнце, проникая лучами сквозь плотные облака. С неба льется вода, а люди, не замечая прозрачные лужи под ногами, как шли по своим делам, так и идут. Смотрят вперед, но видят только чужие спины.
– Почему я так злюсь?
– Это к месячным, – заверил меня Иван.
– Ты думаешь? – обрадовалась я.
– Скорее всего. А от чего еще?
– Когда я голодная, то тоже бываю злая.
– Тогда ешь.
Он придвинул ко мне тарелку с огромным куском пиццы.
После обеда Иван снова привез меня к себе домой. Не спрашивая, хочу я или нет, открыл дверцу машины, довез, затем завел в тесную комнатку, и мы оказались все в той же постели, что покинули сегодня утром.
Белье еще сохранило запах его дезодоранта и моих французских духов, которые я вчера, перед выходом из дома, вылила на себя чуть ли не целый флакон. Еще были крема для тела, для рук, для лица, лосьон после эпиляции и ароматное масло по уходу за волосами, но они быстро впитались в кожу и не успели оставить следы на измятой ткани.
Удобно устроившись на его плече, я стала наблюдать, как он медленно выпускает колечки дыма изо рта. Сигарета в руке, а глаза закрыты. Он устал, так же как и я. У меня давно не было секса и у него тоже.
– Почему ты никогда не приезжала сюда? – спросил он, выкинув окурок в пепельницу. – Все знали, что у Виктора Михайловича две дочери, но тебя я ни разу не видел. Настя тоже редко появлялась в автосервисе, но я ее все же знаю. Хотя бы видел у вас дома на похоронах Валентины. Потом часто встречал в больницы, когда твоего отца положили на операцию.
– Ты был на похоронах моей мамы? – увильнула я от ответа.
– Конечно. Я хорошо ее знал. И, боссу нужна была помощь. А вот где ты была в это время? Она очень долго болела, больше года моталась по больницам, по реабилитационным центрам. Три раза побывала на операционном столе, потом химия, долгое восстановление. Ужас! Как вспомню, сколько на бедную голову твоего отца выпало испытаний, так плохо становится. Я тоже многое пережил со своими сестрами, он они хоть живы. А тут…
Я перевернулась на бок, чтобы не видеть его удивленного лица.
Что можно ответить на такие вопросы? Только сказать правду и признать свою вину. Больше ничего. Или обвинить отца, а себя выгородить, а потом поддерживать эту ложь всю оставшуюся жизнь?