– Ты несправедлив, Сай, – грустно отозвалась Майя. – Просто устал и вредничаешь. Пошел бы лучше Сашку приласкал, ребенок отца не видит неделями.
Сай хмуро молчал, потом пошел на кухню. Майя подала ему ужин, к которому он еле прикоснулся, глядя в одну точку и двигая головой. Ночью он любил жену так же неистово, как всегда, как все, что он делал, но в этом не было былой любви, и Майя его почти ненавидела.
Три года назад, еще “там”, она ушла к Саймону, сбежав из под венца, куда ее привел другой физик, высокий и обаятельный Марк. Тогда он был аспирантом у новоиспеченного и уже легендарного доктора Генды, а Майя заканчивала гуманитарный факультет, с которым у “физиков” существовал вполне естественный взаимный интерес. Загадочно-лукавый взгляд девушки в сочетании с ее стройной фигурой и походкой балерины (сформировавшейся у нее в детстве в результате посещения балетной школы; мама Майи рассматривала балетную карьеру дочки серьезно, и имя было подходящее), находились в фокусе внимания физиков, обделенных женским присутствием на их собственном факультете. Марк не сразу обратил на себя внимание красавицы, ей, по правде, больше нравился его шеф, тонкий и строгий Ричард, с которым она мимолетно пересеклась на аспирантском банкете, организованном в честь успеха молодого доктора. Марк вился вокруг нее весь вечер, постепенно завоевывая территорию сердца красавицы, а доктор Генда, как выяснилось, был счастливо женат, не спускал восторженных глаз со своей жены и других женщин на замечал.
Через несколько месяцев добившийся своего и обалдевший от счастья Марк сделал роковую ошибку, повторив известную в универских анналах “ошибку Юджина”, а именно: пригласив на предсвадебный банкет (свадьбу планировалось провести в городе Майи с многочисленными родственниками молодоженов) в числе прочих гостей друга доктора Генды Саймона Белкина. Искра, проскочившая между Саем и невестой Марка, превратила все веселое сборище в невидимую и беззвучную для молодых людей субстанцию, через которую они, держась за руки, молча прошли и также молча исчезли, оставив позади растерянного до уровня невменяемости Марка и толпу ухмыляющихся аспирантов. Так Саймон нашел свою женщину и жену.
Теперь она лежала на спине с открытыми, светящимися в темноте глазами, прислушиваясь к свирепому храпу своего гения, умудрявшегося снабдить даже этот не музыкальный фон необузданной энергией натуры, и боялась признаться себе в том, что играло и волновалось в ее душе, где место когда-то полностью занятое этим удивительным человеком, постепенно освобождалось для новых, не до конца понятных ей самой, переживаний.
С самого начала их семейной жизни Майя столько же любила, сколько боялась своего мужа, он был одновременно невероятно близким и столь же невероятно непостижимым мужчиной, чьи побуждения, действия и жизненные приоритеты она не могла расшифровать. Однажды, когда он вернулся с работы относительно, как ей показалось, спокойным и уравновешенным, она спросила, стараясь звучать легко и шутливо:
– Скажи, Сайка, тебе что важнее: я или твои машины?
Реакция на этот в общем-то заурядный “женский” вопрос ее поразила. Саймон надолго застыл, неупорядоченно двигая своей стриженной головой и руками, и глядя прямо перед собой окаменевшими зрачками. Потом сказал:
– Ты будешь со мной столько, сколько захочешь. И, пожалуйста, никогда больше не спрашивай меня.
Майя испугалась не на шутку, почувствовав, что коснулась “струн”, промямлила “извини” и стала кормить мужа. Но на следующий день он пришел раньше, вытащил ее, обалдевшую от радости, в ресторан, весь вечер шутил и объяснялся в любви, и ей показалось, что он “что-то понял”. А потом все вернулось в привычное русло, где ее роль в жизни мужа оставалась по-прежнему неопределенной, и мысль “мне бы кого-нибудь попроще… ”, прочно засевшая в голове (и поддерживаемая ближайшими подругами) исполняла свой ежедневный тоскливый мотив. Иногда она даже вспоминала своего неудачливого жениха Марка и его строгого шефа Ричарда, задавая себе вопрос, ответа на который не знала, и, как было ясно, никогда не узнает.
Работа в издательстве на полставки была скучной, таковыми же, к ее удивлению, оказались и люди, называющие себя журналистами, а то и писателями. К тому же ее не придуманное знание английского и немецкого никакого применения не находило, и ей казалось, что она просто забудет эти такие разные и прекрасные языки. Поэтому, когда в тот памятный день Саймон пришел с работы и объявил, что “с него хватит” и что они уезжают в Америку, Майя отреагировала более чем положительно, увидев в этом становившемся популярным действии путь к решению многих текущих проблем. С того дня и до самого отъезда она неутомимо сражалась с сомнениями и колебаниями Саймона, доказывая десятками способов, многие из которых были чистыми импровизациями, что такому как он гению-изобретателю больше, чем кому бы то ни было, надо ехать “туда”, где ему, несомненно, будет свободнее, легче, где его талант будет востребован и вознагражден, и прочее и прочее, приберегая главный “семейный” аргумент для себя, боясь и надеясь, что он “сработает”.