Не в привычках президента Юджина было сдаваться без боя. Вот уже три месяца, как он искал путей решения проблем ЮРСа, стараясь изо всех сил думать при этом не только о себе (а теперь все чаще – о “нас” с Маечкой Белкиной), но и о друзьях-коллегах. Эта часть представляла наибольшую трудность в размышлениях и действиях президента. Действительно, кажущаяся монолитность “великолепной четверки”, если вдуматься, была не очевидной, и даже слегка надуманной. “Давай, разберемся”, – говорил себе Юджин. “Ричард – честный и преданный парень, но, по большому счету, чему он реально предан: делу ЮРС, мне, Саймону, или своим моделям Вселенной?” Теперь, когда в связи с последними, впрочем, пока еще нестабильными, результатами Белкина и Гольдмана, возникли серьезные сомнения в корректности профессорских уравнений, вопрос о его “научной лояльности” грозно звучал с подмостков компании. Опять же, у кого-у кого, а у доктора Генды несомненно имелся запасной маневр “обратно в науку”, так что развал ЮРС ему персонально ничем особенным не грозил, если не считать временного крушения иллюзий по поводу “Центра Космических Изысканий” (внутренне Юджин потешался над этими “благородными” планами, видя себя в случае успеха не там, высоко в науке, а где-нибудь на яхте в Карибском Море, потягивающим свою любимую сангрию и любуясь загорелыми Маечкиными ножками).
“Димка Гольдман. Этот уж точно не пропадет. В принципе, надо бы посидеть с ним, обсудить его предложения подробнее, и вообще, по-го-во-рить… ”. Юджин вполне мог представить себя в роли президента другой, более реалистичной компании, ближе к жизни и рынку, где не будет фанатичных, насмерть упертых гениев, а будут только они с Димкой и, вероятно, другие люди, с которыми будет просто и приятно работать. Да, хоть бы Сэм, дружок по прежней шарашке. Он, пожалуй, мог бы найти новых – и, быть может, уговорить старых – инвесторов на переход к новому проекту в компании с другим именем (часть сотрудников можно будет сохранить). И прости-прощай ЮРС с его полубезумным главным изобретатем.
Саймон. Вот где основная заноза. А теперь, когда роман с Майей перешел в новую фазу, это уже не просто заноза, а стержень раскаленный. Признать что проиграл Белкин не может. Собственно, не очевидно, что проиграл, но разве это важно? Да, возможно, через бесконечное время искомый результат будет получен, только кто же может ждать? Юджин видел дальше и глубже, чем его ребята. Нет сомнения, что решение Саймона гениально, и кто-нибудь, когда-нибудь найдет правильный алгоритм, и слава Богу! Такова история науки со времен Аристотеля. Какой смысл упираться и на грани безумия (Юджин всерьез считал Саймона сумасшедшим) долбить свои эксперименты, никого не слушая, ничего не замечая. Даже собственную жену, за которую многие, включая президента ЮРС, продали бы душу дьяволу.
Юджин позвонил Сэму и предложил попить кофейку, на что Сэм с готовностью согласился. Бывшие коллеги присели за столик в той же кофейне, где недавно отметились Саймон с Димкой. Благородная внешность Юджина и его открытая улыбка пользовались нескрываемой симпатией со стороны женского персонала кофейни. Девушки дарили его многообещающими взглядами и всегда наливали ему больше кофе, чем диктовалось грабительскими бизнес-протоколами. Юджин благодарно шутил в ответ и потихоньку выливал избытки крепкого ароматного напитка, стараясь соблюдать умеренность во всем.
В студенчестве он принадлежал к группе “пьяниц” (где одним из лидеров был Димка Гольдман), но после того безумного дня, когда с утра он играл Бетховена с оркестром, а вечер провел в полицейском отделении, дал себе слово никогда больше не напиваться и в последующие годы более или менее держался. Воспоминание о том “знаковом” дне (что за бредовое слово придумали россияне!) его часто посещало, особенно в снах, где события, и без того драматические, варьировались в десятках сценариев, в большинстве еще более нелепых и сюрреалистических. На самом деле происходило следующее…
К моменту выхода из концертного зала там, на улице, уже образовалась небольшая толпа сокурсников и сокурсниц, его хлопали по плечу, пожимали руку, говорили какие-то слова, которых он не понимал. Хорошенькая черноглазая девушка даже обняла его и поцеловала, что было неслыханно.Тем временем долговязый очкастый студент уже наливал ему стакан водки, он хлопнул и закусил папиросой, взглядом попросил ещё, ему налили. Потом все закружилось и понеслось; какое-то безумное катание на санях (масленица была в разгаре) с хорошенькой студенточкой, которая как-то неожиданно исчезла, застолье в общежитие, где он продолжал пить, смех, речи, мелькание студентов; все это тоже куда-то пропало, и была странная тишина. Потом он обнаружил себя в холле другого, женского общежития, куда его не пускала противная вахтерша; он яростно скандалил с вахтершей, хотя ему казалось, что он просто и логично объясняет, почему ему совершенно необходимо пройти в определенную комнату на третьем этаже, где его ждет невеста. Вахтерша не соглашалась и в конце концов вызвала полицию, приехала примитивно раскрашенная машина, краснорожий старшина скрутил ему руки, посадил в полицейский газик и повез в отделение. Там он провел несколько часов, о которых не сохранил никаких воспоминаний; потом, уже поздно ночью, его отпустили, на прощанье сказав, кажется, что пить надо меньше – совет, которому в последующие годы он добросовестно следовал.