В полубреду преодолев коридор, который показался ему необыкновенно длинным, миновав дверь в кабинет президента с застывшим там в недоумении Юджином, Ричард вырвался, наконец, на воздух, подавил назревающие в нем рыдания и уже более уверенным шагом направился к невозмутимо ожидавшей его напротив машине. “Нельзя распускаться,” – сказал он себе вслух, глотая пробившиеся слезы. “Через неделю – семинар Анджея, я должен соответствовать. А с этим психом потом разберемся… ”. Завел было двигатель, но сердце стучало такой рок, что ехать сразу не решился, сидел, вцепившись в руль, стараясь не думать о недавней сцене в лаборатории. В этот момент в дверях компании появилась Майя Белкина в сопровождении Юджина. Воровато оглянувшись,президент наклонился к женщине и нежно ее поцеловал. Это было уже слишком: Ричард завел двигатель и рывком послал машину вперед, на спасительный сантиметр миновав движущийся навстречу массивный трак.
А что же Юджин? Попрощавшись с Майей, он вернулся в свой кабинет и погрузился в кресло, пытаясь стереть счастливую улыбку с просветлевшего лица и переключиться на прискорбные текущие дела. В этом деле ему быстро помогли. Саймон Белкин влетел без стука, размахивая замызганными бумагами, и без промедления сунул их под нос президенту. За ним поспевал потерянный Димка, безуспешно пытаясь прекратить этот удручающий шквал невменяемости; Саймон продолжал изрыгать уже практически нечленораздельные обвинения и поношения в адрес доктора Генды, и тут Юджин, улыбка с лица которого была мгновенно стерта, проявил себя настоящим лидером.
– Заткнись, идиот!! – спокойно и отчетливо сказал президент.
Саймон захлеюнулся, помотал лохматой головой, проделал свои странные агрессивные движения руками с зажатыми в них листками в направлении начальника и замолк, постанывая, как затравленный волк.
– Сядь! – было дальнейший приказ президента. – Ты тоже, Гольдман. А теперь спокойно объясните мне, что произошло.
Исчерпав свои запасы послушания, главный докладчик на последний запрос никак не отреагировал, погрузившись в свою обычную отрешенность; поэтому докладывать пришлось Димке. Лучик наконец-то пробившегося солнца блуждал, мигая, по просторному президентскому кабинету, сопровождая объяснения доктора Гольдмана. Собственно, и так все было ясно: Ричард ошибся, а Саймон обнаружил; все надо начинать сначала, или почти сначала, но теперь шансов на успех существенно больше, и камеры переделывать, скорее всего, не понадобится и т.д. и т.п.
Юджин слушал, кривя губы, и думал о Майе. Когда Димка замолчал, сокрушенно кивая кудрявой головой, спросил спокойно.
– А что, если и второй раунд не даст результата? И кто, кстати, будет производить новые вычисления? Ричарду, как я понимаю, вы уже не доверяете?
Димка что-то мямлил в ответ, а Саймон, очнувшись от летаргии, бессмысленно осмотрелся, встал, скользнул взглядом по Юджину и вышел, в этот раз вежливо закрыв за собой дверь. Ожидаемого Димкой продолжения беседы не последовало, и все, что он услышал от задумчивого президента, это обещание “переварить и подумать”. Ничего не оставалось, как вернуться в лабораторию, где молчаливый Саймон колдовал над второй камерой. Димка постоял рядом и, убедившись, что внимание к его персоне не предвидится, подсел к сидящим в уголке Чангу и Вангу. Притихшие техники понимающе-вопросительно покивали Димке и так, уже втроем, они тихо сидели, наблюдая за своим сердитым обожаемым начальником.
В отличие от терпеливых китайцев с их мудрой культурой созерцания, Димка Гольдман долго “созерцать” не умел, поэтому, посидев минут пятнадцать, он вежливо осведомился у Белкина в отношении своих услуг, на что Сай, не глядя на него, сказал что-то в смысле “делай, что хочешь” – указание, которое Димка принял буквально и немедленно отвалил домой. Заканчивалась пятница, и по неписаному закону ЮРС суббота, в нарушение всех еврейских традиций, была рабочим днем (воскресенье тоже, как правило). Первый раз за полгода Димка решил отмочить неслыханное, а именно: наплевать на Закон и провести выходные иначе. “Как нормальные люди”, – рассуждал Димка, – “пошли они все, психи ненормальные, подальше. Отдохну от них, развеюсь, и подумаю, как жить дальше”. Надо заметить, что мысли такого рода были ему крайне не свойственны: жил, как придется, и радовался всему. Времена, похоже, изменились.