– Не понимаю. Должно быть что-то еще. Разберемся.
Юджин звучал уверенно, но внутренне очень сомневался, что когда-либо поймет эту историю до конца. Димка сказал:
– Знаешь, Женька, я думаю, что Рич был по-настоящему неравнодушен к Майе. Собственно, мы все ее любили. В этом вопросе ты, похоже, нас всех обскакал, начальник; сволочь ты, конечно, та еще. Смотри-ка, всех уничтожил – и Сая, и Рича, и меня, многогрешного… ну, то есть, я сам ушел, само собой, но тоже не на пустом месте. И Маечку заполучил вдобавок. Нехорошо, братан.
Димка мрачно балагурил, а Юджин думал, что – да, согласен, так и получилось, и как все это правильно и хорошо. Выживают сильные и “нормальные”. В конце концов он потерял не меньше остальных, а уж мучался точно больше. А Маечка… что он мог поделать, они нашли друг друга, так бывает. Разве он хотел уничтожать “гениев”, разве не делал все, что в силах человеческих, чтобы выиграли все. Старался для “квадруполя” как мог. Но как ему, в сущности неопытному в бизнесе, с его органическим интеллигентным неприятием мира жирных инвесторов, к тому же некстати влюбившегося в жену своего главного ученого, как ему, всеядному Юджину Новицкому, было справиться с этой задачей… Не слушая продолжения, он повесил трубку и позвонил Майе.
Вечером он ехал к дому Саймона, шел, чтобы поужинать, а потом остаться на ночь с его женой, женой друга и коллеги, и это тоже было хорошо и правильно. Юджин с радостью чувствовал, как что-то в нем меняется радикальным образом. Как будто закончился первый существенный этап, который предполагался быть всей жизнью, а оказался только частью. Склонность к приключениям, нетерпеливая всеядность и жажда успеха, заполняющие всю его предыдущую жизнь, уступали место простым, свободным от суеты и честолюбия ожиданиям. Ему представлялась спокойная мирная жизнь с Маечкой и их будущими детьми, которых он будет учить музыке и математике. Никаких сожалений по поводу демарша с инвесторами не было, как он ни прислушивался к себе. А ведь безжалостные последствия его хулиганства для будущей карьеры просматривались совершенно отчетливо: прощайте, лидерские посты и шестизначные зарплаты. Хорошо, если простым программистом возьмут (“к Сэму попрошусь”, подумал). Впрочем, не факт, что Брэнсон сознательно захочет пустить его по миру, он отлично понимает, что люди такого калибра ему могут пригодиться. Только сомнительно, что Юджина заинтересуют предложения главного инвестора. С карьерой покончено, и черт с ней. Покой, воля и Майя – вот и все, что нужно.
Одна боль – Ричард…, утонченный, застенчивый, гениальный физик. Друг, коллега. Кто мог ожидать такое? Ведь он казался самым стабильным, прочно внедренным в незыблемый Стэнфорд. Помогал нам, простым смертным, и совсем не из жадности – мечтал об Институте Космологии или как его там… и – вот, на тебе. Лучше бы этот, другой гений… ой, господи, что я такое несу! Черт с ним, его тоже жалко: объективно ему-то больше всех не повезло. Все эти суматошные мысли крутились в голове Юджина, неспособные, несмотря на свою трагичность, испортить его приподнятое настроение. Дав себе слово разыскать и по-хорошему поговорить с Саймоном и коллегами доктора Генды, Юджин лихо вкатил свою пока еще вполне президентскую тачку в гостевой паркинг комплекса. Здесь жила семья Белкиных, ныне уменьшившаяся к великой радости их бывшего начальника. Бодро выпрыгнув на горячий асфальт, разжалованный президент подхватил с заднего сиденья букет гвоздик и бутылку вина, с которыми и полетел к заветной двери, за которой в радостном ожидании накрывала на стол пока еще чужая – но уже скоро его – жена, Майя.
****
В день похорон доктора Генды погода окончательно разгулялась. Уже в десять утра было жарко, и физики потели в своих редко надеваемых черных костюмах. Анджей Ланде позволил себе снять выданный ему по такому случаю пиджак и стоял в толпе коллег белой вороной. Лицо доктора выражало не столько грусть, сколько полную растерянность от происходящего. Понять причины трагедии с его бывшим наставником и другом он отказывался. Будучи простым и совестливым парнем, ругал себя за то, что много и глупо шутил, вместо того, чтобы расспросить Ричарда о его обстоятельствах, вникнуть, посочувствовать, утешить. Фурор, произведенный его докладом, был приятен, но то, что “отмочил” Рич, полностью перечеркнуло научное удовлетворение и чувствовалось даже как что-то неуместное, неадекватное ситуации… но как можно было предвидеть?