Сквозь тень на лице девочки проступила улыбка; во взгляде Одиссея тлел задумчивый интерес.
— Логично, — после паузы сказал он, глядя на Макса Неймана. — Успешный бизнесмен, амбиции и умение двигаться к цели, победить отчаяние и упадок… Значит, эмфари берёт эмоции и переживания разных существ и сплетает из них цельное произведение, которое зритель воспринимает как собственные чувства, проживает, как часть себя?
Рина кивнула.
— Реакция у всех разная, — ответил Нейман. — Кто-то сможет прожить их всецело, как свои. Другие лишь прикоснутся к ощущениям. Но даже это поразительный опыт. Талантливый эфиограм может перевернуть душу, по меньшей мере, произвести сильное впечатление.
— После операции наша Илли была такая испуганная и нервная, — добавила мать. — Никак не получалось её упокоить. Тогда моя девочка повела её к своим приборам и вынула из малышки целый ком переживаний. Илли стала такой улыбчивой и покладистой, почти на неделю. Да и потом уже не так боялась.
Мимолётная нежность слетела с сухих губ матери, как осенний лист. Нора Шеллер опустила голову, волосы наползли ей на лицо. Малышка на кровати тихо улыбалась, играя с хрустальным шаром и куклой, Фокс смотрел, как тоненькие пальцы снова и снова пытаются поставить эфиограм, чтобы он держался у куклы в руках. Тот скатывался на покрывало, Илли опять пыталась, аккуратно и терпеливо, и улыбалась, не слыша мира вокруг.
— У меня пока нет вопросов, — сказал Одиссей. — Но могут возникнуть.
— Вейль Нейман, покиньте квартиру и оставайтесь во дворе, — распорядилась Клеасса, куратор кивнул и заторможенно пошёл к двери, словно пытался очнуться от сна.
— Макс! — звонко позвала Рин. — Простите, что так вышло. Что все ваши вложения…
— Что ты говоришь⁈ — почти закричал он. — Да какие к чёрту вложения! Рина!
— Я просто… Спасибо. За всё.
Слёзы, сверкавшие в глазах Макса Неймана как осколки стекла, дрогнули и поползли по щекам. Его лицо застыло маской неприятия, как у античного героя, пойманного в кулак судьбы.
✦
— Пора поговорить с отцом. А где он?
В коридоре никого не было.
— В закутке соц.депривации, — сообщила Клеасса, сверившись с россыпью маленьких дронов, и посеменила к выходу. — У вас появилась версия, отличная от первичной гипотезы следствия?
Как ловко она сформулировала собственный поспешный провал. «Первичная гипотеза».
— Появилась, — кивнул Фокс, вызвав резкие взгляды инспектора и убитой, удивлённый и полный эмоций.
— Какая? — не выдержала Рин. — Вы же ещё не допросили Илли, отца и… меня.
— Поэтому я ничего и не озвучил.
— Но это не папа? — в голосе девочки прорезалась мольба.
— Нет, не папа.
Инспектор уставилась на детектива подчёркнуто неодобрительно. Впрочем, мысленно одёрнула она себя, это не живой свидетель, а всего лишь программа, вирп никому ничего не скажет, блок не позволит. Так что и вреда следствию нет. Но всё же как-то неформально, не по правилам, не тщательно, слишком вольно. Как и многое, что делал этот человек.
Вернер Шеллер стоял в закрытом закутке рядом с мусорками, который снаружи не видно; в очерченном квадрате на одну персону под табличкой «Деприват-блок»; а сверху его с головой по плечи закрыла большая прозрачная вытяжка, очень похожая на аквариум-торшер. По периметру аквариума бежала яркая световая строка: «Курение понижает качество жизни!» и вслед за ней плыли удручающие иллюстрации печальных курильщиков, утративших смысл и задор.
Вернер курил внутри, прикрыв глаза, словно человек, потерявшийся в мечтах о весне. Впалые щёки вдыхали и выдыхали, как у рыбы на берегу, пожелтевшие кончики пальцев деликатно теснились на тонком древке сигареты, крошечный огонёк тлел на самом конце, как остатки душевных сил. Судя по длине сигареты, тлеть оставалось недолго.
— Мистер Шеллер, ваша очередь отвечать на вопросы следствия, — распорядилась Клеасса, неодобрительно глядя теперь уже на него.
Отец открыл глаза, и Одиссею во мгновение ока стало ясно, что обе дочери — не совсем его дети. У Вернера был редкий генетический дефект: пронзительно голубая радужка с нетипично-гладким покровом роговицы. Два осколка неба, выцветшие от прожитых лет, смотрели на детектива, и в них таился безбрежный простор, заслонённый насмешкой, горечью и тишиной.