Макс застонал и упал на колени, закрыв руками лицо, мокрое от слёз.
— Чувства и качества, которых он был лишён, возвращаются, — печально сказал Фокс. — Не знаю, что скажет по этому поводу суд вашей планеты. Насколько это было умышленное убийство, насколько убийца Макс Нейман, какова мера его вины. Не мне решать.
— Рин, — утробно простонал куратор, на коленях потянувшись к ученице, распростёртой в мастерской. Он смотрел сквозь плачущий призрак девочки на мёртвое тело, белевшее в полутьме. — Что я наделал…
Клеасса встрепенулась, приходя в себя посреди омута гаснущих, рассеянных чувств.
— Макс Нейман, — сказала она тихо и даже почти скорбно. — Вы признаёте свою вину?
— Да, — застонал тот. — Признаю! Признаю!
Мать и отец не пытались наброситься на убийцу или что-нибудь швырнуть. Не потому, что их и Макса ограждали силовые поля деловитых полицейских шмелей, а потому, что правда высилась на пути у чёрно-белых действий.
— Пожалуйста, — выговорил куратор, повернув багровое лицо к Норе. — Простите меня, я не хотел! Это не я убил Рину, это какой-то кошмар. У меня… были чувства к вашей дочери, но я их задавил… Простите! Как вам помочь…
Мать накрылась подушкой и беззвучно завыла в неё, отец поднял малышку на руки и вышел с ней на улицу, к утреннему солнцу, играть на многофункциональной площадке с другими детьми.
— Выставь работы Рин на аукцион, — сказал Одиссей. — А деньги отдай её семье. Им нужно убраться с этой планеты и вернуться на свободу.
Макс секунду смотрел на детектива расширенными глазами на багровом лице, затем резко кивнул и неразборчиво застонал, согнувшись под тяжестью того, что в данный момент не мог понять и принять.
Призрачная Рин утёрла слёзы, подошла к нему, наклонилась и положила руки на плечи. Что-то шептала и говорила, мужчина уставился на неё и слушал, как спасительный звёздный хор.
Затем она встала и подошла к Норе Шеллер.
— Мам, я знаю, как тебе больно, — сказала девочка, садясь на краешек кровати. — Я не настоящая, но во мне есть любовь твоей Рин. И я могу передать её вам с папой, хотя бы немного.
Цифровой оттиск Рин Шеллер светился, словно ожившая душа, и мать посмотрела на неё не так, как раньше. Ведь теперь у неё не было другой девочки.
Шмели накрыли Неймана парализующим полем и понесли к выходу, Клеасса посеменила туда, махнув Одиссею идти следом.
— Постойте!
Рин раздвоилась, и один её призрак подвёл детектива к нише в мастерской. Там лежали маленькие эфиограмы, пара десятков работ.
— Возьмите один на память, — сказала девочка. — Она бы этого хотела, уж я знаю.
— Есть самый первый эфиограм, что ты сделала?
— «Мои Мечты», — улыбнулась Рин Шеллер. — Простенький, вот он. Пожалуйста, возьмите.
Внутри Фокса шевельнулось нечто легкое, невесомое и неуловимое, но такое светлое, когда он взял в руки хрустальный шарик, созданный двенадцатилетней Рин.
— А что это? — он указал на потёртую детскую вещицу в уголке ниши.
— Любительский эмпато-сканер. Я с детства им играла и любила воровать у людей вокруг капельки эмоций. Проживать их, иногда несколько сразу, чтобы получались необычные комбинации. Так началось моё эмфари.
Она взглянула на Одиссея с немым сомнением в глазах.
— Вы очень умный, да?
— Я вижу, что у тебя какой-то вопрос.
— Может, вы знаете, — с надеждой сказала девочка. — Кохес не знал, и Макс тоже. Эмфари как медитация, погружение в глубину. Нужно абстрагироваться от себя, чтобы твои чувства не смешались с эмоциями, которые ты плетёшь. И говорят, у меня от рождения был выдающийся дар, может поэтому другие эмфари, которых я спрашивала, не слышали… это. А я слышала.
— Что слышала?
— Нир.
Одиссей рассматривал девочку и ничего не отвечал.
— Я его чувствовала, когда погружалась в сферы, но только краешком, и всегда хотела найти и понять этот нир.
— И что он такое?
— Сложно сформулировать… Это как слышать тишину посреди разной громкой музыки, разглядеть белый цвет в пестроте раскиданных цветов. Ведь человек всегда что-то чувствует, даже во время медитации внутри меня есть фон. Но что за этим фоном? Не равнодушие, не пустота, не апатия, а что-то другое…
Рин запнулась, почти стесняясь, но детектив не смеялся и не возражал, его взгляд был таким внимательным и согласным, что девочка с вдохновением продолжила: