Пока недремлющий Аргус бодрствовал на посту, в общине не переживали о благополучии хозяина. И напрасно. Ян Владиславович сумел отвести Фоме глаза. Поводом послужил все тот же фонд. Фома, хоть не присутствовал и не мог бы присутствовать на "военном совете", далекий от дел боевой группы, однако, наслышан был, вездесущий и всеведающий, о заявлении мадам. Посему, желание Яна самому вникнуть в тонкости благотворительных дел фонда и посетить некоторые организации и нужных людей, не вызвали почти подозрений у недоверчивого, в силу своих природных наклонностей, Фомы.
– Ребят не возьму, не уговаривай. И не смотри, как солдат на вошь. К таким людям еду, что свидетели не нужны. Не поймут. Тата такси вызвала, им и обойдусь, – Балашинский на ходу, надевая заштопанный любимый плащ, скороговоркой кидал слова Фоме, семенящему сбоку. В глаза ему не глядел, головы не поворачивал, – и не ходи за мной тенью! Сам видишь, какие дела пошли, до баб ли теперь!
– Да я и не из-за баб! – Фома все не отставал, вышел за Яном на двор, – я уж и думать про тот случай забыл, а ты все обижаешься. Меня Ирена беспокоит, и, честное пионерское, с каждым днем все больше. Вот ты с проверочкой, да с подстраховочкой, а она возьмет и свинью в отместку подложит. Мадам такая, у нее самолюбие – больное место. А я, как не крути, а все же не психолог, повлиять не могу. Да и руки коротки.
– У тебя коротки, у меня достанут, если будет нужда. Опять же, кроме Ирены, в общине еще восемь братских душ, друг за друга горой, и предательства не простят. Один "архангел" со своей подружкой чего стоит.
– Многого стоит, не спорю. Хитер, умен, стратег от бога, – Фома задержал Балашинского у ворот, за которыми уже ожидало желтое, в шашечках, авто. Ухватил за рукав, невольно заставив Яна повернуться, заглянул в лицо, словно непременно хотел донести до хозяина весь важный смысл следующих слов, – Только подлости в Мишане нет, не было и не будет никогда. А у Ирены этого добра вагон не растраченный. Она вне логики и предсказуемости. Как змея – не заглотит, так хоть покусает. Пусть даже и своих.
– Ты говори, да не завирайся. Сколько я на белом свете живу, а живу немало, сам знаешь, но такого, чтобы вамп на вампа из корысти руку поднял, никогда еще не бывало, – Балашинский садился уже в такси, и перед тем, как окончательно захлопнуть заднюю дверь, наставлял Фому, – Не было такого, даже не думай.
– Не было, – вздохнул Фома, и сказал тихо уже вслед отъезжавшему автомобилю, – Не было, так будет. Все когда-нибудь случается в первый раз, Ян Владиславович. Эх, жизнь наша!
Однако, и происшествие на совете, и напутственная, прочувствованная речь Фомы, зародили в уголке сознания Балашинского смутное беспокойство. Потому, прежде, чем приступить к сердечным своим делам, он все же завернул в офис "Молодых талантов". Зачем, не знал и сам. В бухгалтерии Ян не разбирался, в аудиторских проблемах и подавно, о собственно работе фонда имел самое неясное представление. Но чуткий на смердящие гадости нюх, некий независимый от него потусторонний локатор, уловил тлетворный запашок. Хотя поводов внешне не было никаких. И любезность персонала, от охранника в офисных дверях, до заместителя мадам, чуть ли не шаркнувшего ножкой перед Яном в коридоре. И сама Ирена, выпорхнувшая взбесившейся бабочкой из кабинета навстречу. На личике мадам хорошо читалось: да, знаю, виновата, и дура последняя, сама все заслужила на свою голову, так что проверяйте и не доверяйте, братья мои добрые, так мне и надо. И реакция Ирены была нормальной, вамповской, родной. И преклонение перед хозяином в ней светилось неподдельное. Но все же верный, скрытый прибор показал отклонения. Не в самом месте и не сейчас, а так, словно нынешнее хорошее недолговечно и время его подходит к концу, и никто об этом пока не знает и не подозревает, но прибор, качнувшись стрелкой в будущее, уже определил срок. У Балашинского нехорошими мурашками, какие бывают, наверное, у, внезапно встревоженного охотниками, волка, пробежало неприятное предчувствие. Как у зверя, в чудный и теплый, мирный солнечный день, заскулившего на поляне в ожидании грядущего землетрясения или стихийного пожара.
Но не было никаких, видимых глазу доказательств, только виноватая преданность в голубых, распахнутых по-детски, очах Ирены, и Балашинский подавил нахлынувшее на него беспокойство. Выругал про себя маниакальную подозрительность Неверующего Фомы, и, успокоив мадам, отбыл прочь.
Теперь уже без колебаний называл и новый адрес шоферу. Тот, что без малого две недели носил в голове, хотел выкинуть, стереть из памяти, но потерпел неудачу. И вот теперь, вопреки, а может наперекор, Фоме и ревнивой мадам, наконец, назвал: Воробьевы горы, Московский Университет. Время было подходящее, учебное – около полудня, и Ян надеялся застать.