– Передать-то передала. Да вот я жду одну машинку, так сказать, ювелирное приспособление, но Максик только послезавтра привезет. Так что дел никаких пока и нету.
Фома говорил и одновременно усаживался в пышное, зеленой кожи, кресло, ерзал и обстоятельно кряхтел, стараясь устроиться повальяжней и поудобней. За полгода в столице он совсем обленился физически и утратил форму, так что, пожалуй, дюжий, тренированный десантник его бы и заборол, даже и в одиночку.
Апостол новой веры все же пристроил с удобством свои телеса и огляделся кругом, ища, куда бы определить ноги, но ничего подходящего не обнаружил. Ни столика, ни пуфика, ни подушечки. И то сказать, нынешний хозяйский кабинет разительно отличался от прежнего, курортного. Не было более ни изящных, антикварных диванчиков, ни кофейных столиков, ни тяжелых, пыленакопительных штор. А был профессорский, солидный столичный стиль, выполненный на заказ дорогим дизайнером. Чистое, забранное деревянными жалюзи, окно, и красного дерева шкафы с книгами у стен. Фома не удивился, если бы узнал, что хозяин и почитывает некоторые из них. И сам Балашинский уже не валялся словно в прострации на подушках, пропитанных кофейными запахами, а чинно восседал за необъятным, полированным, о двух тумбах, столом, в совершенно современном, кожаном же офисном кресле, правда эксклюзивном и баснословной цены.
– Я ведь зачем тебя позвал? – откинулся за столом Балашинский, придав лицу выражение задумчивости и некоторого смущения, – и не из-за стекляшек вовсе… Извинится хотел. Наврал я тебе, брат.
Ян Владиславович на этих словах умолк и выжидательно посмотрел на Фому. Тот перестал, наконец, ерзать в кресле, замер и в ответ только часто-часто замигал. Потом, словно прикинув что-то в уме, придал себе важности и, отечески назидательно склоня набок голову, произнес:
– Если ты о своих городских прогулках, то я все знаю. На второй же день догадался, а на третий уж был уверен.
– А кроме тебя еще кто-нибудь уверен? – обеспокоено спросил его Балашинский.
– Не волнуйся, мадам сейчас держит в голове только оплошность на совете и собственное реноме. Ты очень напугал ее своим внезапным визитом. Остальным братьям, да и сестрам до этого пока дела нет. Но это пока… Пока кто-нибудь не станет заострять и нагнетать. Кто-нибудь, вроде мадам… И подпевалы найдутся. Тот же Стас. Он сейчас малость не при делах.
– Он – охотник. Его дело ювелирное, компании не требует. К тому же наше снабжение "коровами" лежит на нем целиком. По-моему, почетная и важная обязанность.
– Так-то оно так, да не совсем. Ну, сколько нам требуется "коров"? – Фома на секунду умолк, словно ведя в уме подсчет, – Три, много четыре в месяц. Ну, даже пусть будет пять, если питаться вразнобой. А это на пару вечеров работы.
– Но мы привлекаем охотника иногда и для дел боевой группы, – возразил Балашинский.
– Вот именно, что привлекаете. От случая к случаю, а такое отношение наводит на мысли о собственной его, охотника, важности для общины. И выводы он делает соответствующие. А это, как ты сам понимаешь, может иметь печальные последствия. В здоровом теле – здоровый дух.
– И что же надо охотнику для здоровья духа? С телесным здоровьем, как я понимаю, у Стаса все в порядке? – ехидно, но и с некоторым раздражением спросил Балашинский.
– Введи его в военный совет. Пусть присутствует, делает замечания. Где четверо, там и пятеро.
– Здрасьте, пожалуйста. Да даже у Риты больше прав присутствовать на совете, не говоря уж о Саше!
– Ритке и Сашку наплевать. Они делом заняты. Им самокопанием заниматься некогда. А когда такая ограниченная личность, извиняюсь за откровенность, как наш охотник, начинает задумываться, то его слаборазвитые мозги легко поддаются нежелательным влияниям.
– То есть ты предлагаешь кинуть собаке кость?
– Вот именно. И пусть спит спокойно, – видя, что хозяин с ним согласен и предупреждению внял, Фома перевел стрелки разговора на иную стезю, ради чего, собственно, и был зван, – А что касается твоего нового увлечения, то, как я понимаю, там еще нет ничего определенного?
– Нет. Пока нет, – Ян Владиславович решил все же быть с Фомой откровенным до конца, – но может и быть. Видишь ли, я и сам не знаю. Так бывает иногда.
– Не знаешь, ну и ладно. Но как узнаешь, Ян, я умоляю тебя, поставь меня в известность. О большем я и не прошу.
– Обещаю… Да, обещаю, – повторил Балашинский, словно разговаривал в эту минуту сам с собой. Потом уже, обращаясь к Фоме, сказал, – Обещаю тебе, что если в моем отношении к Маше, а ее зовут Маша, – пояснил он мимоходом для Неверующего, – что-нибудь переменится, я сообщу тебе. И более того – я с тобой посоветуюсь, как мне поступать далее.