Нельзя сказать и то, что Балашинский так уж переживал за своего помощника. Опыт и почти потустороннее чутье, помогавшее ему издавна и верно разбираться в людях и вампах, подсказывали, что испытание "архангел" пройдет. Если и не за счет изощренности рассудка, то в силу своей несгибаемой воли и веры в собственную правоту, холодного гнева мстителя и пыла истинного защитника своих братьев.
И все же червь точил душу хозяина. Откуда он выполз, выродился, из каких глубин был исторгнут, Балашинский не знал и не ведал. Главное, что червь был. И свои шевелением означал одно – где-то он ошибся и просчитался. И если не найдет Ян прореху сейчас, то худо будет потом. Червь был предвестником беды. Каждый раз, как он начинал свою могильную работу, Ян это помнил, смертное лихо приходило в его дом. Так было и с дядей Рудольфом и с его боязнью моря, и с поглотившей его пещерой. И каждый раз в его власти был хотя бы один, пусть и очень ничтожный шанс, беду отвести. Но он упускал его, оттого что из беспечности не предвидел, откуда придет несчастье, и потому не успевал его предотвратить. На этот же раз и вовсе никакого объяснения своим предчувствиям Балашинский найти не мог. И сама операция, и терзавшее его беспокойство о том, выдержит ли испытание "архангел", и Фома и даже Шахтер не могли служить тому причиной. Это были естественные мирские дела, которые могли внести в дом беспокойство и ссору и даже, провались на корню вся будущая операция, заставить семью переехать. Но погубить ни общину, ни кого-нибудь из братьев, конечно, не могли. Да и предвестие беды доносилось пока лишь эхом. Червь только-только начал шевелится. И Балашинский решил отложить свои поиски на потом, когда события немного проясняться. И, как бывало и раньше, дал богу обмануть себя, и потерял время. Но сам он об этом еще не ведал.
Пока же, в ожидании пятницы, Балашинский решился на встречу с Машей. Слово не воробей, и за него приходится отвечать. Выхода из ловушки, в которую Ян загнал сам себя, он видел только два. Либо отношения с Машенькой придется развивать, а иначе поступить после его признания было бы смешно и бессмысленно, либо встречи с девушкой надо прекратить совсем, чего Яну вовсе не хотелось.
Когда девушка, как у них повелось, пришла в обеденный перерыв к "Ломоносову", Балашинский начал свои приветствия с комплимента. Раз главное было произнесено, то он не видел смысла в притворстве.
– Вы чудесно выглядите, Машенька. Я всегда Вами восхищался, а сегодня особенно, – сказал Балашинский и не соврал. Маша, розовая от неловкости и вновь появившегося смущения была и в самом деле очаровательна. И полностью оправдывала поговорку, что скромность украшает девушку. Правда, далеко не каждую.
– Вы тоже, – подняв на Яна прозрачные в своей чистоте глаза и тут же, немедленно, их опустив, ответила Машенька, и тоже не солгала. Вид у Балашинского действительно был довольный и радостно светлый.
– Тогда будем гулять и разговаривать. Последнее, я думаю, нам сделать необходимо, – легким нажимом Ян Владиславович словно подчеркнул последнюю свою фразу, затем предложил Машеньке руку. Они неспешно пошли в сторону Мичуринского проспекта.
Ян решил не откладывать дела в долгий ящик и разъяснить, насколько это возможно, свое отношение к Маше. Обижать и отталкивать девушку ему не хотелось, оттого Балашинский не стал раскрывать перед ней своих легкомысленных колебаний и сомнений.
– Знаете, Машенька, Вы первый человек, который вызвал во мне чувство, похожее на любовь, – и так как говорил Балашинский о людях, а не о вампах, то и слова его были недалеки от истины, – не могу Вам сказать, что я влюблен в Вас безумно, это было бы и смешно в моем возрасте, но такое душевное влечение я не испытывал еще ни к одному человеческому существу на свете. Вы мне верите?
Вопрос с его стороны был скорее риторического характера, но Машенька испугалась, что задан он всерьез, и ее недоверие может заставить Яна замолчать.
– Верю, да-да. Конечно, верю, – она заторопилась, говорила, глотая слова. Вдруг вспомнила важное и спросила, – а как же Ваша родня? Вы же их любите, и они близки Вам?
– Это совсем другое. Мои родичи – это все равно, что я сам. Они вроде как часть меня. Я же говорю о том, что находится вне моего привычного домашнего мирка. То, что приходит со стороны, из мира большого, – Ян Владиславович вопросительно посмотрел на Машеньку, словно спрашивал взглядом, понимает ли она, видит ли разницу. Машенька утвердительно закивала, приглашая его к дальнейшим откровениям. Балашинский же вел беседу так, чтобы держать ее в постоянном напряжении и сосредоточенности, не давая выбраться на поверхность стыдливости и робости, могущих произойти от его недвусмысленных признаний. Чувство застенчивости и неловкости могло лишь рассеять внимание девушки, чего Ян вовсе не хотел. Он желал, чтобы каждое его слово дошло в перворожденном своем виде до Машиного сознания.