– Так вот. Я хотел, собственно, Вам сказать, что чувства мои к Вам внове для меня. Оттого я не могу сказать Вам сейчас большего или что-нибудь обещать на будущее. Мне необходимо еще некоторое время, чтобы свыкнуться с моим новым ощущением и понять, необходимо ли оно мне, – говоря это Балашинский не взглянул уже на Машу, а бросал слова прямо перед собой, в пустоту, – Но мне важно на сегодняшний день знать одно. Приятен ли я также и Вам? Вызываю ли в Вас хоть какое-нибудь ответное чувство? Если же ничего похожего нет, то и мои старания разобраться в себе и продолжать вместе с тем наши встречи совершенно бессмысленны. Потому что в таком случае меня ждут только неприятные переживания. Надеюсь, Вы достаточно добры, чтобы не пожелать мне подобной доли?
– Что Вы, у меня и в мыслях не было ничего подобного, – Машенька заговорила, почти что оправдываясь перед Балашинским, будто бы он и в действительности мог думать то, что сказал. Что молоденькая, неискушенная и ослепленная им девушка и в самом деле была способна жонглировать его чувствами. Но Маша принимала игру всерьез, не зная ее правил.
– Мне лестно это слышать и знать, что я в Вас не ошибся. Но, все же, каков будет Ваш ответ? Поверьте, что бы Вы не сказали, я отнесусь спокойно к любому Вашему приговору. И мне не нужна ложь во спасение. Если я Вам не нужен и не мил, то я тотчас уйду и никогда больше, даю Вам честное слово, не обеспокою Вас своим присутствием, – и Балашинский сделал изрядный шаг в сторону, одновременно отпуская Машенькину руку, опиравшуюся до той минуты на его локоть. Будто бы немедленно по одному Машиному неблагоприятному взгляду собрался исчезнуть, сгинуть навсегда прочь.
И простодушной девушке, конечно, пришлось его удержать, позабыв о приличиях и скромной застенчивости:
– Нет. Нет, подождите. Постойте, – Машенька сделала даже шаг следом за ним, так боялась, что Ян уйдет, ухватила его за рукав, чего в иных обстоятельствах не позволила бы себе никогда в жизни, – Я тоже…, я также… Я не могла первая сказать… Не уходите… Вы… Вы… нужны… мне.
Если бы Ян Владиславович и Машенька могли наблюдать себя со стороны, то увидели бы счастливо прогуливающуюся парочку, степенную и согласную, у которой вышла вдруг случайная размолвка, тут же, впрочем, улаженная. И благожелательному взгляду сцена с мнимым расставанием между ними показалась бы трогательной и умилительной, присутствуй неподалеку этот положительный, добродушный свидетель. Оку же придирчивому и подозрительному увиделось бы иное. Пессимистичный наблюдатель увидел бы юную девушку и взрослого, не подходящего ей по возрасту мужчину тревожной внешности, умышленно интригующего свою милую спутницу. И такой наблюдатель, к несчастью, был.
Не изменив внешне никак своего отношения к дочери, Надежда Антоновна скрытно за ее спиной развернула настоящую партизанскую деятельность, достойную самого Ковпака. Жгучая тревога, вместо того, чтобы излиться в буйной истерике с приступами и лекарствами, усилием воли взявшей себя в руки матери, переросла в холодную и несгибаемую решимость узнать Машину тайну любой ценой. Надежда Антоновна не доверяла отныне дочери ни в чем. Пассивное ожидание беды просто свело бы ее с ума. Оттого собственные гложущие страхи Надежда Антоновна превратила в некий двигатель спасения Маши, хорошо если от воображаемой опасности.
Первым делом Голубицкая-старшая повидалась с мегеристой кураторшей. На подобных дамочек, депутатских скандальных жен и рангом пониже, Надежда Антоновна достаточно насмотрелась у себя в спецполиклинике, знала к ним подходы и умела дружески разговорить. Случай с мадам Штырько не составил исключения.
– Только умоляю Вас, Аделаида Гавриловна, Машеньке ни слова о нашем разговоре! Из-за этого несчастного компьютера у нас в семье постоянные осложнения. А мои скромные заработки, к сожалению, не способствуют его приобретению. Конечно, Машенькина близкая подруга позволяет ей работать на своем, но боюсь, моя дочь из-за этого стала не так исправно посещать занятия?
– И правильно боитесь, – Аделаида Гавриловна многозначительно помахала в воздухе толстенной декоративной ручкой с золотым пером. В кафедральной комнатушке не было никого кроме них двоих, и кураторша могла спокойно позволить себе разыгрывать перед уважительной родительницей роль бескомпромиссного судебного заседателя, – иногда Голубицкая Маша позволяла себе прогуливать все послеобеденные часы. Староста это отметил. Правда это бывало нечасто.