– Я как сердцем чувствовала, – Надежда Антоновна картинно вздохнула и для достоверности схватилась рукой за сердце, – но почему же им так много приходиться работать с компьютерами? Они же только первокурсники! Или я, возможно, чего-то в современном обучении не понимаю?
– Да вовсе не нужен вашей дочери компьютер! – словно оправдываясь за курс и факультет с досадой воскликнула Аделаида Гавриловна, но увидев побелевшее лицо матери, поправилась, – то есть лишним он, конечно, не будет, распечатать там что-то или график нарисовать. Но для этого вполне достаточно нашей оргтехники и времени, отведенного для занятий. Ведь Голубицкая Маша не глупая и не тупица. Наоборот, она одна из лучших наших студенток первокурсниц. Почти все лабораторные и контрольные работы у нее зачтены на "отлично", и это несмотря на пропуски. Я ею очень довольна. Что же касается компьютера, то дело здесь совсем не в работе, я уверена.
– А в чем же? – голос Надежды Антоновны стал тревожным. Она наклонилась к Штырько, словно ждала услышать на ухо некую тайну.
– В баловстве, – уверенно ответствовала ей Аделаида Гавриловна, – игрушки разные, стрелялки и бродилки. Вся эта зараза. Их, нынешних детей и за уши от дисплеев не оттащишь. То рейхстаг штурмуют, то терминатора убивают. Даже и лучшие из них. Но бороться с этим необходимо.
Еще какое-то время Надежда Антоновна выслушивала наставления по борьбе с вредным времяпровождением, мешающим учебе и здоровому образу жизни, но самое важное она уже узнала. Все жалобы дочери и неурядицы с кураторшей – сплошное вранье. И Надежда Антоновна стала действовать уже в другом направлении.
Осевший в записной книжке телефон подруги Нины был найден и набран, но разговор с девочкой результатов не дал, лишь усугубил тревогу. На осторожные расспросы старшей Голубицкой Нина отвечала настороженным и отчужденным "не знаю", что говорило матери только об одном: Нина знает, но ни за что не скажет. Значит, ей есть, о чем молчать. Со второй подругой Леночкой Надежда Антоновна решила встретиться лично. Леночка, по рассказам дочери, казалась немного легкомысленной и с неустойчивым характером. Такую можно будет и подловить.
На следующий же, после посещения кураторши, день, Надежда Антоновна отправилась на Воробьевы Горы к концу учебного дня. Затаившись за квадратной колонной в подвальном этаже у гардероба, она стала ждать, держа на всякий случай в руках общую цветную фотографию Машиной группы, сделанную еще в начале сентября. Леночка на ней стояла в первом ряду и вышла хорошо.
И узнана была Надеждой Антоновной с первого взгляда, без подсказки фото. Слава богу, в раздевалке Леночка появилась без сопровождения Нины или Машеньки, вместе с каким-то пареньком-студентом совершенно безобидного и затурканного вида. Когда Леночка получила, наконец, в небольшой свалке свою нарядную курточку, и, оставив паренька у стенки, побежала прихорашиваться к огромному настенному зеркалу, Надежда Антоновна вышла из своего укрытия.
– Вы Лена? Федорова? – тихо спросила девочку Надежда Антоновна, и услышав в ответ недоуменное "да", тут же поспешно назвалась, – Я – мама Маши Голубицкой.
– А-а, – протянула в ответ Леночка и кивнула в сторону лестницы, – а Маша еще не подошла.
– Я знаю. Собственно, я хотела переговорить с вами, Леночка. Если вы не спешите, то может, пройдетесь со мной немного? – Надежда Антоновна почувствовала, что выбрала с девочкой верный тон, обращаясь к ней, как ко взрослой и равной себе.
– Да, я конечно. Только одну секундочку, – тут Леночка повернулась в сторону смиренно ожидавшего ее студентика и крикнула ему громко, сквозь гвалт раздевалки, – Паша! Ты меня не жди, иди один! У меня дела!
Леночка и Надежда Антоновна вышли из здания и пошли к автобусной остановке на улицу Менделеева. Погода была мерзкая, с мокрым осенним снегом и ветром и к разговору не располагала. Голубицкая предложила зайти в какое-нибудь студенческое кафе или столовую и выпить хотя бы чаю. Леночка против не была и повела Надежду Антоновну в буфет недалеко от спортивного манежа. Там выпили чаю, и Голубицкая по-матерински настойчиво накормила Леночку бутербродами и пирожными. Пока пили чай и подкреплялись на скорую руку говорили ни о чем, о погоде и тягостях учебы, о преподавательской вредности и маленьких стипендиях. И как-то само собой, как представлялось Леночке, перешли на глупых студентов, словно в школьные времена провожающих понравившихся одногруппниц домой.