Главное теперь для Надежды Антоновны было продумать, что же делать дальше. Немедленный скандал по возвращении дочери устраивать не хотелось. Но и нервы и силы душевные уже на исходе, приходится с самого донышка зачерпывать. Сколько она сможет выдерживать эту муку смертную и не выдавать себя неизвестно. Надежда Антоновна пребывала в таком напряжении от отчаяния, что готова была уже на любой конец истории, пусть и самый плохой, лишь бы он случился поскорее. Но благоразумие подсказывало ей обождать, повременить до удобного момента, который, если только бог есть, непременно случится.
Ян Владиславович же вернулся в Большой Дом легкий и довольный. Отношения его с Машенькой, после объяснения сделавшиеся особенно приятными и увлекательными, радовали сердце. О будущем он не задумывался, да и не видел пока в том нужды.
В Большом Доме же в его отсутствие имел быть большой скандал. А началось все, казалось бы, с пустяка. Мадам Ирена держала речь перед Фомой. Хвалилась успехами, достигнутыми в охмурении депутата, набивала себе цену. Чистоплюев и впрямь был слеплен ею тепленьким, спеленут и доставлен в постельку. Где вкушал от души внебрачные удовольствия и готов был в меру сил потакать капризам мадам. Попросту говоря, был приручен. Но вскоре разговор как-то сам собой перешел на личности и в частности на персону хозяина. Ирену интересовали слухи и причины постоянных хозяйских отлучек. В первопрестольной Ян Владиславович не явил себя уже прежним затворенным отшельником, не чурался и прогулок при свете дня, но все же не до такой-то степени.
– Хоть бы и на стороне, какое тебе дело? И семьи это никак не касается, – только и ответил ей Фома, – это все, что я тебе скажу.
– Да уж, конечно. Зачем тебе делиться? Кто я такая? А говорить не хочешь, оттого, что боишься, – Ирена встала в любимую свою позицию: руки в боки, грудь и подбородок задиристо выставила вперед. Словно шумливая торговка на людном базаре, – моей ревности испугался. Только ревновать мне не к кому. Подумаешь, тварь человечья, если правду Татка говорит. Я при хозяине на веки вечные буду, и на людских потаскух мне смотреть нечего. И с Яном сама разберусь, ты при этом не надобен.
– Очень интересно ты говоришь, – Фома потянулся, и из полулежачего положения перевел себя в сидячее. Для тех, кто близко знал его, то был дурной знак, – особенно, насчет разобраться с хозяином. Что-то новенькое в нашем семейном лексиконе. И как же ты будешь разбираться с Яном? По понятиям или…?
Фома вопрос не стал закруглять, оставил висеть в воздухе. Для пущего эффекту, доморощенный Макиавелли. Но на далекую от риторической науки мадам впечатление произвел. Словно ушат холодной воды вылил. Ирена заюлила, завиляла перед ним хвостиком, попыталась подольстится.
– Ты же у нас умненький-разумненький, а я баба глупая. И влюбленная, вот сердце и не спокойно, – Ирена присела рядом, одной рукой словно в шутку ласково теребила негустую соломенную шевелюру "апостола". В глаза ему заглядывала, но доверия к себе там не обнаружила, – ну, пусть и не влюбленная. Это дело проходящее, как костер: погорит, подымит, да и погаснет. Да пепел же все равно остается и долго еще тлеет. Тебе этого не понять, а мне тошно. Хоть скажи, кто она такая? Не мучай.
– А никто. Ты верно сказала: тварь человечья, и ничего более, – Фома ссоры продолжать и до конца доводить не любил, больше тишком, словом и талантом своим демагога и софистика людей ломал, – Ненадолго это, уж поверь. Как зверек диковинный в зоопарке, или медведь в яме. Барину забава, а там глядишь, надоел и на шкуру пошел.
– Имя у зверька хоть есть? – вкрадчиво полюбопытствовала мадам.
– Вроде Маша, – снизошел до ответа Фома, но голос все же понизил. Почти до шепота.
– Ух ты! Хорошо хоть не Дуняша и не Аглаша. Небось нос пуговкой и глазища голубые. И там, руса коса до пояса, – мадам заиграла смешинкой, с презрением, – И для этого надо было в Москву перебираться? В любой деревне такого добра навалом. Хочешь, вот тебе доярка, хочешь – птичница. А?
– Не так уж и навалом. В нынешней деревне один рахит да алкаши. Настоящую русскую красоту еще поискать надо.
– А тебе, жиденку, как раз русскую красавицу подавай, да? – вроде и пошутила Ирена, да с обидной подковыркой.
– Во-первых, я еврей наполовину. По отцу, а это не считается. Уже сколько раз говорено-переговорено. А во-вторых, меня и Лера вполне удовлетворяет, хоть и без косы.