Ирена с утра крутилась по комнатам, будто Наташа Ростова в предвкушении первого бала. Даже фонд, любимая, ненаглядная ее игрушка, в эту, назначенную к действию, пятницу, остался без надзора и высочайшего посещения. Выход на бис ожидался в ином месте, и мыслями мадам была уже там. Но пока, приятно возбужденная, она коротала время, приставая с бестолковыми разговорами к Фоме. Добралась и до кухонных Татиных владений, послонялась там, и даже писала под Лерину диктовку список белья, предназначенного быть сданным в стирку. Яна все же мадам беспокоить не решилась. Тем паче, что последние несколько вечеров Балашинский пропадал неведомо где, хотя Ирена-то как раз догадывалась, где, а возвращался в Большой дом в странном настроении, рассеянный духом, и мог на лишний вопрос ответить даже невежливо. А вчера и вовсе опустился с мадам до базарной перепалки. И обидно, что из-за пустяка. Всего-то и сказала, что похож он на кота, от которого на крыше сбежала кошка, и услышала в ответ такое! Даже и не знала, что Яну подобные слова из русского языка ведомы. Пошутила, называется. А дальше, слово за слово, оглобля за грабли, Лерке с Таткой на потеху. Спасибо Фоме, развел и умиротворил. Но Ирене пришлось извиниться. Так что, нарываться лишний раз не хотелось.
Балашинский, словно в насмешку над строгой, сумрачной сосредоточенностью этого решающего дня, велел к обеду приготовить машину. Правда, не такси. Брал с собой в город Макса, и за водителя, и последнее напутствие заодно произнести. Макс оставался старшим в прикрытии, отвечал за ликвидацию Чистоплюева, если оплошает мадам. Он же должен был предупредить Мишу, если сценарий изменится. "Архангел" в операции непосредственно не участвовал, его дело на сегодня – вести Шахтера. И дальше, по обстоятельствам.
Но прогулка в город имела и другую цель. Обязательно сегодня должен был Балашинский повидать Машу. Их встречи, ставшие за последнее время каждодневными, превратились для Яна Владиславовича в почти болезненную потребность. Он нравился себе именно таким, каким отражался в любящих, наивных и, одновременно, полных неведомого ему знания, Машиных глазах. Нравился в той роли, которую играл рядом с такой достойной, хоть и очень юной и доверчивой партнершей. И роль постепенно сжилась, срослась с ним самим, стала его второй кожей, и уже невозможно было ту кожу содрать, не причинив себе мук и вреда.
Машенька же и вовсе не мыслила свою нынешнюю жизнь без этих встреч-свиданий, без милого своего Яна, человека, загадочного и сурового порой, но единственного и безоговорочно любимого. И нежное сердечко ее, чуткий и верный барометр, подсказывало, замирая стрелкой на "ясно", что мужчина, так искренне любимый ею, тоже сделался слугой жестокой Венеры, даже и против своего желания. И принял какое-то решение относительно нее, Маши, и теперь это решение выполняет. Машенька, с истинно женской мудростью, откуда что берется!, события не торопила, а терпеливо выжидала. Как каждый чистый и неискушенный жизнью юный человечек, только-только нащупывающий в лабиринте событий свой единственный путь, Машенька ниоткуда не ждала лихой беды, потому как ни разу по-настоящему беды испытать ей не довелось, а ждать и представлять неведомое трудно, если не невозможно. Для нее собственные юность и неопытность и были самыми надежными залогами спокойствия и душевного здоровья. Любовь в представлениях Машеньки мало чем отличалась от тех счастливых романов, развивающихся по классическим канонам галантной литературы, читанных ею в недалеком прошлом и казавшихся ей эталоном любовных отношений. Ведь было и обязательное вызволение рыцарем своей дамы из рук разбойников, и изысканное ухаживание без постельных притязаний, и почти театральное объяснение в испытываемых чувствах. Оттого, поглотивший ее мысли и воображение Ян вытеснил из Машенькиной головы былую осторожность.
Балашинский в этом смысле тоже не составлял исключения. Как и всякая другая подлинная любовь, его чувство к Маше, которое он упорно продолжал именовать "увлечением", постепенно дополнялось беспокойством и заботой о благополучии дорогого существа. Тогда и был выдан Машеньке связной номер телефона, конечно, не самого Балашинского, попросту не имевшего мобильной связи и не желавшем таковую иметь, а доверенного лица Макса Бусыгина. Макс был предупрежден, хотя и без подробностей, но в случае непредвиденном передал бы что надо тому, кому надо.