Маша не думала шутить или разыгрывать Балашинского. Она действительно ждала его на Ленинградском вокзале, месте, неизвестно почему пришедшем на ее расстроенный ум. Может быть в ней отозвались грустные и жалостливые ассоциации с бездомными людьми, традиционно ищущими приюта на станциях путей сообщения. Может сработали сквозь душившее ее отчаяние остатки здравого смысла, подсказавшие ей, что ожидание на вокзале совершенно бесплатно, и оттого немаловажно для человека с двадцатью тысячами рублей в кармане, к тому же многолюдье и хорошая освещенность гарантировали хоть какую-то видимость безопасности для одинокой, убитой горем девушки.
А ведь день так хорошо начинался. Конечно, досадно было, что Ян отменил прогулку, но с другой стороны, все же явился лично ее предупредить, и, похоже был раздосадован не меньше нее. Значит не врал, и Маша значила для него достаточно много. По крайней мере из его поведения Маша сделала именно такой вывод.
Что же, Маша Голубицкая, как и сказала Яну, вернулась к своим студенческим обязанностям. Которые последнее время напрочь исключали из себя вечернюю часть. Мысли ее вертелись по нескончаемому кругу вокруг любимого и сегодняшнего несостоявшегося свидания, оттого на тренировке в манеже взор ее был рассеян, а слух отсутствовал вовсе, игнорируя замечания преподавательницы-физкультурника. И конечно Маша совсем не обратила внимания на встревоженные, беспокойные взгляды, которыми так и стреляла в ее сторону Леночка, волей обстоятельств и юношеских спортивных заслуг занимавшаяся тут же в легкоатлетической группе. Сама Машенька отбывала физкультурные часы в секции спортивной гимнастики, которой увлекалась в далеком детстве и даже имела разряд. Правда, сегодня разгневанная тренерша пригрозила перевести Машу за злостные пропуски в общую группу, но девушку ее угрозы отчего-то совсем не расстроили. Ради встреч с Яном она была согласна и на инвалидную.
После последней пары, в семнадцать десять, Маша спустилась в гардероб и стала в очередь за одеждой. Пристраиваться к стоявшим впереди одногруппникам она не стала, не хотелось толкаться, да и отношения ее с ровесниками были далеки от приятельских, словно Маша окончательно сделалась для них чужой, белой вороной. Ее неведомая, щекочуще интригующая личная жизнь создала вокруг Голубицкой нечто вроде санитарной зоны, и не было добровольцев лазить через колючку. По своей инициативе Машенька никаких шагов к сближению не делала, и потребности в таковых не ощущала. Потому, спокойно и в одиночестве стояла в хвосте многоногой и многорукой студенческой гидры, с боем выдиравшей у красных и потных гардеробщиц предметы верхнего туалета, кои можно было получить без всякой толкотни и ругани каких-нибудь двадцать минут спустя после часа пик.
Спустя некоторое время, все еще ожидая своей очереди в изрядном отдалении от гардеробного барьера, Маша от скуки стала лениво озираться вокруг, разглядывая наряды прихорашивающихся у стенного зеркала старшекурсниц и забавляясь видом трущихся вокруг мальчишек-студентов, добывших куртки своим подругам и напрашивающихся на их одобрение. И вдруг увидела и не поверила своим глазам. У сбегавшей сверху правой половины лестницы стояла ее мать собственной персоной, а рядом суетилась Леночка, испуганно и торопливо что-то ей говорившая.
Маша не знала и не могла знать, что вот уже больше недели как Надежда Антоновна, неумолимо, как смерть, ежедневно являлась на факультет, чтобы выслушать очередной Леночкин рапорт, словно боялась пропустить нечто, что Леночка могла не донести до нее, пропусти Надежда Антоновна хоть один визит. Отчеты Леночки были однообразны и безнадежны – страшный тип неукоснительно объявлялся в обед, и дочь, также неукоснительно отбывала с ним в неизвестном направлении. Чего хотела Надежда Антоновна от добросовестно штампованных сообщений, она уже не знала и сама. Но заговорить с Машей все не решалась, боясь сознаться в своем продуманном шпионаже и, что важнее, боясь услышать ответ, после которого многое в жизни Надежды Антоновны могло необратимо измениться.
Но в этот день случилось непредвиденное. Маша никуда не уехала, а Леночка, конечно, не имела возможности предупредить старшую Голубицкую. И Маша увидела обоих, а, спустя мгновение мать увидела ее. Леночка предусмотрительно тут же рванула по лестнице вон из раздевалки, а Надежда Антоновна направилась к дочери.
– Мама, что ты здесь делаешь? – Маша была совсем не обескуражена, только удивлена.
Надежда Антоновна на вопрос не ответила, лишь холодно поздоровалась с дочерью:
– Здравствуй, Маша, – сказала она, словно постороннему человеку, и уж вовсе сухо добавила, – пойдем, нам надо поговорить.