– Из твоего "человека" уже получилось. Причем известно что. Невооруженным глазом видно. Всем, даже твоим подружкам, кроме тебя, – Надежда Антоновна сделала паузу, чтобы набрать побольше воздуху в грудь. Словно решалась на что-то, – В общем так, Маша. Мое условие такое: чтобы о твоем "человеке" больше не было ни слуху, ни духу. Из дома ни на шаг никуда. В университет и обратно – вместе со мной. Придется на работе договариваться, но ничего.
Маша попыталась было встрять в эту уничтожающую тираду, вставить хоть слово, но Надежда Антоновна не давала ей заговорить.
– Это еще не все. Сейчас же, немедленно, будешь просить у меня прощения. За мой позор и унижение, за то, что плюнула мне в лицо! – Голубицкая старшая опять сорвалась на крик, под конец уже не понимая, что именно она выкрикивает, – На коленях, будешь просить, прямо здесь! Твой отец, подонок, не просил, так ты будешь, за себя и за него ползать! И живо мне сюда адрес или телефон твоего хахаля, что там у него есть! Я ему все скажу! Сейчас! Немедленно! Ну?
Маша стояла в узеньком, полутемном коридоре, словно в страшном, мутном сне. Будто по ту сторону мира и добра, за гранью которых попала в нереальную злую трясину. Но единственное, что было еще доступно ее пониманию, очевидно и однозначно светило ей маяком – ни в коем случае не поддаваться и не совершать то, чего требовала от нее мать. И Маша тихо, не своим, охрипшим вдруг голосом спросила:
– А что будет, если я ничего этого не сделаю?
– Что будет? – Надежда Антоновна на секунду выпала из бушующего состояния, удивленная неожиданной репликой. Но тут же ураган забушевал с удвоенной силой, – Не сделаешь? Тогда убирайся вон из дома, к нему, в колонию, в бордель, под забор, куда угодно! Не будешь больше сидеть на моей шее, и нервы мне мотать больше не будешь! Тебе понятно?
– Мне понятно. Что же мама, тогда до свидания, – Маша, благо была одета, повернулась к двери. На мгновение замешкалась, полезла в сумку. Вытащила ключи из бокового кармашка, аккуратно положила их, не бросила, на пол. И вышла, как было предписано, вон.
Надежда Антоновна осталась одна стоять в полумраке коридора. И стояла так еще долго. И чем дальше уходило невозвратное время, тем легче становилось у нее на душе. Будто освободилась от ноши, которую несла через силу, много лет, истощив все запасы человеческой выносливости. И, когда груз был скинут, словно разогнулась и успокоилась. Возвращения можно было не опасаться. Не такой человек ее Маша, чтобы пойти на попятную, разве только она сама позовет дочь. Но не позовет, с нее хватит. Для Надежды Антоновны она все равно, что умерла. Неожиданно вдруг, старшей Голубицкой стало ясно, на сколько проще и лучше было бы для них обеих, если бы Маша не словно, а в самом деле умерла, ушла бы бесповоротно и навсегда, без соблазна возврата. Но Надежда Антоновна тут же одернула сама себя, будто захлопнула дверь перед такими мыслями. Как бог даст, так все и будет!
Как очутилась она на Ленинградском вокзале, Маша представляла смутно. Здравая доля ее взбаламученного рассудка еще в какой-то степени управляла ее действиями, направляла и побуждала к движению и поступкам. Ленинградский вокзал эта же доля выбрала по странным ассоциативным предположениям того, что европейские и скандинавские направленности поездов, отправляющихся с перронов именно этого вокзального сооружения, гарантируют подобие цивилизации и безопасности. Но оказавшись внутри многолюдного здания, Маша, потолкавшись немного среди людей, как приблудная молекула в броуновском движении, пришла в себя и растерялась. Дальше то что? На вокзале жить не будешь. Идти же в реальности было совершенно некуда. Возникали и смутные идеи о студенческом общежитии. Но кто бы оставил там обеспеченную жилплощадью москвичку? За деньги может и оставили бы, но из наличности имелись сущие копейки. К подругам? Если бы они были!.. Но господи! Куда же еще ей податься, у кого просить помощи и поддержки, как не у того, с кем больше всего в жизни она жаждала быть рядом! С ней была сумка, а в сумке записная книжка. И телефонная, не использованная до конца, карта. Оставалось только найти автомат.
Когда Маша набрала номер и услышала приветливое: "Добрый вечер, я вас слушаю", то, не выдержала и разрыдалась. Слезы ее были сродни тем, что проливает потерпевший крушение бедолага, долго и мужественно сражавшийся с морской стихией, и рыдающий на берегу, после того, как милостивая волна наконец вынесла его на сушу. Ангельский благовест голосом Максима повелел ей оставаться на месте и ожидать. Что Маша с надеждой и благодарностью в точности и исполнила. Впрочем, никакого другого выхода у девушки все равно не было.