– Вы хотели сказать что-то другое, что-то неприятное. Так говорите, не стесняйтесь, я так понимаю, мне придется ко многому привыкать, – Рита тоже постаралась держать себя в руках и к тому же решила про себя, что если уж хлебать дерьмо, так полной ложкой.
– Как пожелаешь. Мои родичи сказали бы не жертву, а корову. Они сами придумали это обозначение, я здесь ни при чем. Виновато, очевидно, время, в котором они выросли и живут. Оно располагает молодых к словотворчеству, к изобретению своего собственного языка. Но вернемся к нашим баранам, – но, увидев недоуменное выражение Ритиного лица, Ян сразу поправил себя, – это просто образное выражение. Я хотел сказать: вернемся к моему рассказу. Так вот: Ирена выбрала тебя, Рита. Остальных должны были поделить те, кто нуждался в тот момент в пище. Но Ирена слишком усложнила и затянула свою охоту, была слишком слабой и голодной, потому ей и не удалось справиться с тобой. Иначе бы у тебя, Рита, не было бы ни единого шанса уцелеть.
– И что же, бедная Ирена-Ирочка так и осталась голодной, бедняжка, – чтобы придать себе мужества, Ритка отважилась на неприкрытый сарказм. Но ее издевка не была замечена и поддержана. Ответом ей были печальные, строгие слова, от которых мороз продрал по коже:
– С нею поделились.
– Кем? Кем поделились? Аськой или Катькой? – окончательно оледенев внутри, не то спросила, не то простонала Рита.
– А кого бы ты предпочла? – спросил ее Ян и тут же будто наотмашь хлестнул ее резким внезапным окриком, – Отвечай мне быстро, не задумывайся!
– Наверное, Аську, – торопливо пробормотала ошалевшая от неожиданности Рита, и только мгновение спустя сообразила, что же она, в сущности, выбрала, и к горлу ее подступила тошнота.
– Почему? Она тебе меньше нравилась? – не отставал Ян, не замечая вроде бы Риткиного состояния, и словно умышленно продолжая мучить ее.
Но Рита не могла уже говорить и только машинально кивнула в ответ и отвернулась. Ян еле заметно усмехнулся-улыбнулся и фамильярно, по-хозяйски, однако не без нежности погладил ее, ставшую вялой и безучастной, руку, которую все еще сжимал в своих ладонях.
– Все правильно. Ты ведь умница. И я думаю, у нас тебе будет хорошо, особенно когда в твоей милой головке все вещи станут на свои места. А теперь спи и ни о чем не думай. На все твои вопросы в свое время будут и ответы. Обещаю тебе.
Утро следующего дня Рита встретила с куда большей долей уверенности в себе и с просто превосходным самочувствием. Она ощущала такой необычный, такой мощный прилив физических сил, что подумала, будто она ошиблась, и со вчерашнего дня прошла не одна освежающая сном ночь, а, по меньшей мере, неделя. Ритка хотела встать и побежать в сад, во двор, хоть куда-нибудь, но из постели ее не выпустила Тата, велевшая ей дожидаться визита следователя Воеводина, впрочем, пообещала, что после его ухода Ритка сможет выйти, так как лежать ей дольше не будет никакого смысла. Ритка и сама догадалась, что ее выдают за лежачую больную исключительно по сценарию пьесы, надлежащей быть в розыгрыше перед невысоким прокурорским чином, и потому не протестовала. Роль свою она собиралась отыграть на совесть, ее будоражили нетерпение и егозливое беспокойство, как начинающего актера перед первым учебным выходом на сцену. Ей представлялось, какой жалкой и слабой, но очень убедительной, предстанет она, Рита, перед суровые очи блюстителя, и обманет его милицейскую подозрительность, вечную профессиональную настороженность, ввиду намеренного и умышленного введения в заблуждение, и бдительный аргус закроет горящие глаза и уснет убаюканный и успокоенный ее безобидной правдивостью.
Но блюститель оказался вовсе не суров, и комедия не понадобилась. Ритка даже была разочарована, что ее актерские старания не нашли применения. Воеводин оказался довольно молодым, хоть и полноватым, но живым и суетливым, сильно страдающим от жары, человеком. По крайней мере, он беспрестанно тер свое рыхлое невыразительное лицо клетчатым старомодным платком внушительных размеров, и даже не присел для проведения своего допроса, а и допроса никакого не было. Воеводин семенил, переваливаясь, вокруг Риткиной кровати, разговаривая по большей части с Мишей о каких-то далеких и непонятных делах, сильно жестикулируя и изредка кидая Ритке на ходу незначительные вопросы и не очень вслушиваясь в ответы, и только невпопад несколько раз бросил в ее сторону: «Ну, да, да, конечно, будем искать!». Хотя кого Воеводин собирался искать, Ритке было совершенно непонятно, да и уже не важно. А непоседливый следователь, потихоньку увлекаемый Мишей вон из комнаты, уже хитро и приторно жаловался на непонятный Рите, но злокозненный карбюратор: машина, ведь своя, не казенная, казенная не по чину, не положено, так что ножками, если что, товарищ следователь, ножками, а это маята и упущенное государственное время. Миша сочувственно кивал, и убеждал в полной поправимости беды и в личном и бескорыстном своем участии в борьбе с аморальным карбюратором, и, уходя, подмигнул Ритке, мол, не скучай, все в ажуре. А потом ее переодели в клевую, модную одежду, не поскупились, что приятно, и разрешили, наконец, встать и идти, и заново познакомились и приняли в семью.