– Макс сказал мне мимоходом, что Мишка напоролся на свинцовое удовольствие из-за тебя. Это правда? – донесся до Ритиного слуха приглушенный, ленивый голос, исходящий, словно из глубин дивана.
– Господи, Фома, ну и напугал же ты меня! Я и забыла, что ты тут сидишь, – отозвалась вырванная из раздумий Рита, – Один идиот целил мне в лоб из "ТТ"-ешника, так Мишка меня прикрыл. Спасибо, конечно, но я бы и сама справилась.
– Это ты зря. Пуля в голову – это серьезно, – строго заметил ей Фома.
– Отчего же? Или мозги не восстанавливаются? – беззлобно и устало усмехнулась Рита.
– Головной мозг очень даже успешно регенерирует, если ты это имела в виду. Но вот в каком виде он восстановиться, это большой вопрос! – Фома был серьезен и не думал шутить, – Может, ты будешь опять наша Ритка, а, может, новорожденный беспамятный младенец, ходящий под себя. Как, нравиться такая перспектива? И даже не вспомнишь, кто такой Миша. А, спрашивается, оно ему надо?
– Выходит, Мишка меня, все-таки, спас, пусть и не от смерти, – Ритка вдруг примолкла, ненадолго призадумавшись, – Тогда я тем более довольна.
– Интересно, чем, если не секрет, – полюбопытствовал у нее Фома.
– Какой там секрет, – Рита непроизвольно потянула Фому за рукав, словно боясь, что тот уйдет и не дослушает, – понимаешь, я ведь не знала, не была уверенна до конца, что мне нужно работать именно с Мишей, что я поступаю хорошо. Но, оказалось, что я сделала правильный выбор!
– Что, что ты сделала? – Фома мелко, визгливо засмеялся, – Она сделала выбор! Забудь это слово раз и навсегда, деточка! С тех пор, как ты переступила этот порог, ты утратила право что-либо выбирать. Ты не в силах теперь распоряжаться не только своей жизнью, но и собственной смертью. Да, да, ты даже умереть по своему желанию не сможешь, а говоришь о каком-то дурацком выборе! Хочешь ты или нет, но у тебя есть только одна дорога, с которой невозможно свернуть, и что-либо изменить не в твоей власти. Так что, иди-ка ты лучше отдыхать, и не морочь себя и меня глупостями!
Приведенный в чувство сострадательными местными аборигенами, соседями подполковника Гладких, сержант Мамин смог принять, в конце концов, сидящее положение, держась, однако, обеими руками за нестерпимо болевшую ушибленную голову. "Сотрясение мозга, как пить дать!" – подумалось Петруше, но все могло обернуться куда хуже. Непроизвольно он перевел взгляд на лежавшего невдалеке, уже остывающего подполковника, над которым голосила поддерживаемая под руки набежавшими бабами жена, рядом жался и ее малолетний сынишка. Где-то почти рядом взвыли милицейские сирены – жители переулка времени зря не теряли, и оперативный наряд был в пути.
Откуда-то, из дальней темноты до сержанта донеслись возбужденные крики: "Ребята, глядите, да тут еще один, и, вроде, тоже холодный!" Петруша, плюнув на свою безбожно раскалывающуюся и кружащуюся голову, бросился на голоса, вспомнив, что в машине с ними ехал и неизвестно куда подевавшийся майор Крапивин. Растолкав склонившихся над телом мужиков, Петруша плюхнулся рядом с телом на колени, одновременно осветив его выхваченной из кармана зажигалкой. Сомнений не было: в кровавой черной жиже, смешанной с придорожной грязью лежал Гора Иванович. Ни на что особо не рассчитывая, сержант прижал пальцами шейную артерию майора, заранее печально вздохнув. Но под пальцами неожиданно екнуло, потом еще и еще. И, ополоумевший от радостного шока, Петруша закричал, что было сил: "Жив! Жив, он жив! Скорую сюда, скорее, скорую!"
ГЛАВА 7. СЛУГА
Утром Миша спустился к столу. Пуля вышла на рассвете, и затянувшаяся огнестрельная рана не беспокоила героя. Рита была рада увидеть его в добром здравии и более не тяготилась принесенной ради нее жертвой. Хотя приятное чувство особой своей значимости в мужских неравнодушных глазах осталось и даже послужило предметом гордости для самолюбия девушки. Она не стала протестовать, когда Миша, вопреки обыкновению, выбрал в это утро место рядом с Ритой – все же имел теперь полное право, и как бы перечеркнул прежнее отчуждение и холодок. За завтраком царило приподнятое настроение, оживление, вызванное и законченной накануне работой, непредвиденными и удачно разрешенными осложнениями, и Мишиным поступком, гусарски красивым и романтическим, и дебютом Риты, смущенной от любопытствующего излишнего внимания. Стас на пальцах пантомимой изображал молниеносный марш бросок за истошно вопящим, незапланированным майором, получалось смешно и забавно к вящему удовольствию женского пола, особенно мадам Ирены, переставшей дуться и хохотавшей громче всех.