На следующий день в Большом и малых домах спали заполдень. До обеда резиденция напоминала неспешное сонное царство, и не потому, что братья так уж нуждались в долгом отдыхе после разнообразной ночи. А только дел по выходному времени не было ни у кого, разве что у Таты. Да и она не торопилась, лениво возясь на кухне.
Ян по случаю праздничной неспешности выходить в столовую не пожелал. И Тата отправилась к нему с обедом. Подав все, что полагается, оглянулась в спальне в поисках непорядка. Так и есть – одежда разбросана как попало, значит раздевался прямо здесь, не в гардеробной. Но ничего, сейчас она скоренько все соберет и унесет. Тата подхватила с полу кожаный плащ и охнула:
– Батюшки светы! Ну и дырища! – Тата разглядывала вчерашнюю прореху, единственный видимый результат вечерних развлечений, – Ян, где это тебя так угораздило?
– Ерунда. Убегал вчера от милиции и зацепился, – Ян на секунду оторвался от суповой тарелки.
– И что теперь с этим кошмаром делать? Может, охране из поселка отдать?
– Не вздумай, я к нему привык, – прогудел с полным ртом Балашинский, – отдай в починку.
– Зачем это? Я и сама прострочу, – горделиво ответила хозяйственная Тата. И стала выкладывать на прикроватный столик содержимое хозяйских кожаных карманов, – А это что за обрывок? И на нем телефон. Без имени. Выбросить?
– Выбрось… Хотя нет, погоди. Дай-ка сюда.
Тата протянула криво оторванный кусок обертки и Балашинский сразу вспомнил, кому принадлежал безымянный номер и при каких обстоятельствах он был получен.
Не то чтобы Ян Владиславович имел жалобы на память, скорее сознание его, чтобы не переутомляться многовековой ненужной и лишней информацией, действовало избирательно. Вчерашний инцидент был доведен до логического завершения, последствий не имел и иметь не мог, а, посему, был безжалостно вычеркнут, вытерт, выкинут вон. И бумажку следовало отправить в мусор там же на месте, сразу после звонка, да и звонок был лишним, нелепым сантиментом. Однако же позвонил. И бумажка по рассеянности не выброшена, вот она лежит. Конечно, можно это сделать сейчас, просто отдав Тате. Но Ян знал, что это было бы уже бесполезно – дважды попавшись ему на глаза этот проклятый номер намертво впечатался, врезался в память, так что его символическое уничтожение будет бессмысленным и бесполезным.
– Положи на стол. Рядом с деньгами, – Балашинский сделался внезапно хмур и раздражен, – а что, Ирена вернулась?
– Вернулась. Уже восемь утра было, когда они изволили пожаловать, – ехидно и с шутовскими нотками в голосе отвечала Тата, – еще не вставали и будить не велели. Или все же разбудить?
– Не надо. Пусть себе спит. Надоела, – к чему или к кому хозяин отнес последнее слово Тата не поняла. Но ясно, что не к ней – Ян смотрел мимо нее и взгляд его был беспокоен, – Тата, ты вот что. Ты тарелки уноси. Я вставать буду.
– Хорошо, – Тата положила стопкой собранные с полу вещи и приняла у хозяина поднос, – Из одежды что принести? Для выхода или по-домашнему?
– Как хочешь, – не вникая в суть ее вопроса, ответил Балашинский, но увидев недоуменное выражение Таткиного лица, опомнился и сказал, – Давай для выхода.
– Ты в город, что ли, собрался? – поинтересовалась Тата, – Так, может, вызвать такси или ты с кем из ребят поедешь? Только учти – еще никто не обедал. Ты первый.
– Подожди, Тата, не наседай, – Ян досадливо сморщил лоб, – я еще сам ничего не знаю. Поеду – не поеду. А если и поеду, то куда?
– Как это так? – совсем растерялась Тата.
– А вот так, – отрезал Балашинский. В спальне на минуты повисла неподвижная тишина. Потом Ян, словно очнувшись от задумчивости, попросил, – Подай мне телефонный аппарат, пожалуйста. А сама иди.
Когда нагруженная посудой и одеждой заботливая Тата, наконец, закрыла за собой дверь, Ян снял трубку. Но на кнопки нажимать не стал, держал трубку на весу, словно удивляясь тому, зачем она вообще в его руке. Потом сказал сам себе: "Глупость какая. Это все от скуки". Однако, встал, взял со стола найденную Татой бумажку, посмотрел в нее, словно проверяя себя. Подумал, постоял, выругался в сердцах по-мадьярски и набрал номер, не зная зачем и что будет говорить.