Лекции его прошли с большим успехом, было решено оформить их надлежащим образом и размножить. Этим оформлением занимались два студента профессора Фусса. И тут Юрий Борисович был свидетелем сцены, о которой, как выяснилось, ему не следовало рассказывать старой Алисе. Румер сидел у Фусса в кабинете с этими двумя студентами и проверял, как они вписывают формулы, чтобы не пропустить ошибки. Тут позвонили Фуссу и сообщили, чтобы он срочно освободил студентов, поскольку их вызывают в комитет национал-социалистской партии. Тогда, Фусс, как профессор училища, уверенный в своих возможностях, звонит в комитет и требует объяснений.
Через пять минут в кабинет входит штурмовик в блестящей форме, входит без стука и довольно нагло обращается к Фуссу:
— Я слушаю вас, вы желали что-то изменить?
— Да, молодой человек. Я хотел бы, чтобы моим студентам, которым поручена важная для нас работа, дали возможность ее закончить.
— Они сейчас нужны партии для подготовки парада.
— Но позвольте, молодой человек, оформление лекций нашего гостя, которое должно быть закончено до его отъезда, важнее парадов.
— ?! — штурмовик не удостоил Фусса ответом.
— Ну, возможно, вы замените этих студентов другими?
— Здесь приказывают, а не торгуются!
Профессор Фусс покраснел не то от возмущения, не то от смущения; ему пришлось отпустить студентов. Вечером Румер был у профессора в гостях, и тот смущенно спросил:
— Как вам понравилась эта сцена?
— Да, — сказал Румер, — хорошего мало. Как же вы будете бороться со всем этим?
— Никак. Теперь это уже невозможно. И потом, я немец и должен быть со своим народом. Я боюсь, что Германия, немцы будут расколоты на части так же, как во времена религиозных войн. Если нацистов будет большинство и они придут к власти, нужно будет с этим смириться. Может быть, потом все придет в норму.
В доме у Фуссов было прекрасное угощение. Они играли с женой на рояле Шуберта в четыре руки. Вечер прошел тихо и гладко.
«Так вот, Алиса, — продолжал свой рассказ Юра, — на прощанье я обменялся с Фуссом рукопожатиями и сказал ему: „Спасибо, профессор Фусс, за приглашение. Мне хочется пожелать вам всего доброго. Мы с вами, вероятно, больше никогда не встретимся, либо, если встретимся, наша встреча не будет носить столь дружеский характер“. Потом в раздумье подержал руку его жены. Жена Фусса была еще совсем молодая. Подумал, нужно ей поцеловать руку или нет, и решил, что при таких обстоятельствах, пожалуй, и не нужно».
— Как же глупо ты поступил, мой мальчик, — услышал он вдруг от Алисы. — Они же совершенно правы. А если не правы, так только в том, что пассивны. Кто же будет бороться за Германию, за новый порядок в ней, если не немецкие ученые? Как можно оставаться в стороне от Германии в самый крестный ее час!
— Алиса! Что ты говоришь?! Ты только подумай, что ты говоришь!
— Я говорю правду, мой мальчик. Я так боюсь в эти исторические дни остаться вне Германии, вне великих событий. И я буду следовать за моим народом!
— Да, мало радости от нашей встречи, а я так любил тебя, Алиса.
Алиса стала гладить Юру по голове: «Ты мой золотой мальчик…». И дальше — самые ужасные нацистские лозунги спокойно вплетались в ее ласковые слова.
— Алиса, как тебе не стыдно повторять этот нацистский бред! Ведь не секрет, что ты любила моего отца, любила нас.
— Да нет, мой золотой мальчик, я же не говорю что-то против тебя. Ведь, кроме темноволосых евреев, есть светловолосые евреи. Вот их надо уничтожать.
Юра не стал спорить дальше со старой женщиной. Взывать к разуму было бессмысленно, она уже вся была во власти нацизма. Пора собираться, думал он, собираться домой, в Москву. Но он еще год пробудет в Геттингене. Алису он больше никогда не увидит.
В эту свою поездку в Берлин Юрий Борисович в третий раз встретился с Эйнштейном.
«…Мне захотелось повидать Эйнштейна, и я попросил о приеме, — писал Юрий Борисович. — Эйнштейн принял меня в гостиной и спросил, чем я сейчас занимаюсь. Я был увлечен тогда математической теорией химической валентности и начал рассказывать об этом Эйнштейну. Очень скоро, однако, я заметил, что эта тема его совершенно не интересует, и, смутившись, остановился. Эйнштейн, очевидно, был погружен в собственные мысли; во всяком случае, меня удивило, что он завершил разговор странным образом: „Кланяйтесь господину Герглоцу“. Известный геометр Герглоц был профессором в Геттингене, однако мне так и не удалось понять, почему привет предназначался именно ему.