— А почему хромота? А откуда… А как давно… — профессор кивал, слушая мои ответы, — Долго лежали в коме? Ого! И начали ходить? Удивительно.
Они с любопытством рассматривали мои шрамы и, не отрываясь, наблюдали, как подрагивают мои руки, когда я пытался выполнить их задания на мелкую моторику. Потом просили повторить всё то же самое, но при этом облепляли датчиками, и таращились в зелёные пузатые мониторы, что-то живо обсуждая между собой. В такие моменты я чувствовал себя уже не кроликом, а мартышкой, которую научили фокусам.
— Никита Сергеевич, вы гений! — вдруг воскликнул профессор, наблюдая за неровной линией на экране, показывающей какую-то мою активность.
В этот момент я не делал практически ничего, а должен был лишь рассматривать предложенные кляксы. Возникающие ассоциации даже не надо было озвучивать, лаборанты сами видели что-то на экранах, жарко споря между собой.
— Ну, что ещё? — недовольно спросил генерал.
— Мы ведь и не задумывались над этим, — профессор буквально подпрыгивал на стуле, тыча ручкой то в экран, то в датчик на моём виске, — Повреждения мозга… у него была нарушена координация, но тело смогло срастить… и даже нарастить новые нервные окончания! Он буквально заново учился ходить, при этом некоторые сигналы у него перепутались.
О, да, я это помнил. Когда по привычке пытаешься стиснуть пальцы, а реагирует почему-то нога. Было трудно, но мне удалось свыкнуться с этим.
— При чём тут это?
— Никита Сергеевич, — вдруг сказал я, — Вы обещали рассказать о моём отце.
— Я не обещал, — парировал тот.
— Как? — профессор оживился, — А вы, молодой человек, ничего не знаете?
Я покачал головой. Учёный тут же обернулся на Никиту Сергеевича, и тот лишь отмахнулся.
— Бумаги он подписал.
Первые мои ощущения, когда я узнал правду, даже сложно объяснить. Обрадовался, или наоборот, разозлился — «какую гадость о моём отце они придумали на этот раз⁈»
Но я… вся наша семья даже не могла предположить, насколько горькой может оказаться истина.
В наш век гонки между снарядом и бронёй, между энерго-оружием и энерго же защитой, когда фронты остановились уже на много лет по одной линии, победить сможет тот, кто создаст что-то новое.
И, кажется, американцы создали такое оружие…
— Кроты, — серьёзно сказал профессор.
— Что? — не поверил я, — Кроты?
Мой разум, конечно же, уже рисовал огромные машины, проламывающие горные породы в сотнях метрах под землёй. Правда, в чём их новизна и опасность, я не представлял. Это же была тупиковая ветвь развития техники, которая закончилась, так и не начавшись толком.
— При нынешнем развитии сейсмографов… — начал было я.
Профессор Горячев рассмеялся.
— Да не эти кроты, — он постучал по датчику на моей голове, — Вот эти! Вот тут!
Как мне пояснили, в моего отца прямо посреди сражения проник чужой разум. И не просто чужой, а вражеский… Который и заставил моего отца направить боевую машину туда, где её легко уничтожили.
Фёдор Евгеньевич Кирков не был первым «поражённым», но в то же время он был первым с таким высоким званием. До этого «кротов» замечали лишь среди младшего персонала.
— Чисто теоретически мы, конечно же, мечтаем создать абсолютную защиту, хотя наработки у нас уже есть… И весьма успешные, надо сказать, — профессор потряс пальцем, гордо воздев подбородок, — Но в данный момент, чисто технически, мы создаём такое же оружие. То есть, пытаемся заслать наших кротов в стан врага.
— Отставать тут от американцев нельзя, Максим, — генерал покачал головой, — Высшее руководство под угрозой.
Надо признаться, в этот момент я меньше всего думал о высшем руководстве. Но тревожность генерала передалась и мне.
— Но это… это же… — только и вырвалось у меня, и я с лёгкой паникой закрутил головой. Сам того не замечая, я пытался поймать взгляд каждого в помещении, и каждый казался мне подозрительным.
— Вот именно поэтому, — хмыкнул Никита Сергеевич, — всё это и держится в строжайшей тайне. Представь, какая паника будет среди солдат? Ты думаешь, кто-то ещё захочет, чтобы он собственными руками убил своих же…
Тут он кашлянул, заметив мой взгляд.
— Извини, Максим.
Да, я злился. Я охренеть как злился.
— Неужели… — процедил я сквозь зубы, — Неужели нельзя было нам рассказать⁈ Нам с матерью!
— Тебе вот рассказал, — Никита Сергеевич положил мне руку на плечо, — И назад уже пути нет, Максим.
— Да я же… я…
Слова застревали в горле. Как рассказать, что у меня и вправду были моменты, когда я сомневался в своём отце? Моменты злости, когда верил, что он и вправду ради того, чтобы сделать сыну операцию, пошёл на предательство.