А если отшлёпать газеткой?
Всё равно.
— Ничего не хочу, — отрезала я и поднялась выключить чайник.
— Почему ты такая раздражённая? — Никита не отрывал от меня пристального взгляда. Блин, лучше б он мне двузубую вилку уткнул между лопаток!
Эт можно!
— Я не раздражённая, — возразила я, хотя очень уж назойливый зуд почти посередине спины превращал эти мои слова в ложь.
— А какая тогда? — насмешливо фыркнул Тигр. — Безумно весёлая?
Угу, как Гуффи.
На мгновение я замерла с ложкой сахара в руках, обдумывая ответ, а потом, глядя парню в глаза, медленно сказала:
— Ну… голодная, усталая…
— … и злая, как собака, — окончил за меня Никита, устало распуская стянутые в хвост волосы. — Ясно. Кто это тебя так отделал?
— Не твоё дело, — я приготовила себе какао и вернулась за стол.
— Это была та стервозная вампирша… как её… Лал? — осторожно спросил Тигр, однако я всё равно воззрилась на него злыми глазами и раз и навсегда закрыла эту тему:
— Эт
оне
Ваш
едело
,Никит
аСандерс
!
Мы умолкли. Я спокойно потягивала горячий напиток, и кого как, а меня тишина нисколько не угнетала. У меня уже было сегодня достаточно шума, достаточно кошмаров, о которых вспоминаешь как о снах, но которые на самом деле являются реальностью. Как после всего этого меня может угнетать покой?
— Когда тебя сегодня заберут? — Никита первый нарушил молчание. Немного раздосадованная этим, я лишь безразлично пожала плечами. И впрямь, какая мне разница? Меня больше волнует то, что меня всё-таки заберут, а не то, когда это будет.
А может, тебя совсем ничего не волнует?..
О господи, нет, я слишком устала, чтобы ещё и над этим думать! Надо просто пойти поспать. Утром, когда буду вот так же сидеть над чашкой кофе, я решу все свои вопросы. А пока — кушать и спать. Прям как в младших группах…
Как именно?
Невидяще глядя в какао, я кисло усмехнулась.
Я вспомнила, как мы обедали и ужинали в столовой, как сидели на больших для нас стульях и весело болтали ногами, как я была ещё пай девочкой, любимицей воспитательниц. Белокурым ангелочком в розовом платьице с Тэдди в руках и конфетами в кармашке. И мои невинные карие глаза, не застеленные ещё ни тоской, ни злобой жизни. Глаза, которые я теперь помню только по фотографиям. Наивные карие глаза любознательного котёнка… глупого слабого щенка, верящего, что за ним вернутся те, кто его любит. Щенка, бегающего каждый день к ограде приюта, чтобы встретить тёмно-зелёную машину родителей.
Весна, лето, осень, зима… Дожди, листопады, снег… а машины не было.
И не будет.
Это я знаю сейчас, а тогда надеялась и верила…
Как смешно, боже, как смешно!
Я бессильно улыбнулась…
Господи, но какие же у меня были наивные глаза, какой святой невинностью была я тринадцать долгих лет назад! Какой же я была чистой…
И что же выросло?
Как будто ты не знаешь! Первая на всю округу бой-девчонка, пацанка, любящая хорошие драки, плюющая на законы и других людей. Девчонка с душой, отыметой вампиршей, девчонка-вэмпи со следами укуса на шее. Девчонка, мечтающая убивать врагов человечества. Мечтающая не о семье, как все нормальные дети, а о смерти… Что же из меня выросло…
Вернуть бы всё обратно! Снова стать четырёхлетним ангелом, таким доверчивым и наивным, таким любимым всеми, кто готов делиться любовью. Если бы только я могла всё вернуть, если бы только я могла получить тот кусочек любви, который мне предлагали, и который я отвергала! Сколько раз меня пытались удочерить и сколько раз я всё портила, чтобы остаться с молчаливой и замкнутой сестрой, тогда худенькой девочкой со впалыми глазами, воспалёнными от слёз…
Если бы только у меня появился ещё один шанс!..
Пальцы Тигра осторожно коснулись моей щеки. Не шелохнувшись, я подняла на него застеленный слезами взгляд.
— Что случилось, Кейн? — прошептал он. Редко когда он называет меня по имени. Очень редко когда.
— Ничего, — мотнула я головой, отстраняясь от его руки, — ничего.
— Вот только врать не надо. Я по глазам всё вижу, — усмехнулся Тигр, и тут неожиданно даже для самой себя я резко вскочила на ноги.
— Не суй нос не в своё дело, Никита Сандерс! — злобно прошипела моими губами вэмпи. — Это может очень плохо для тебя окончиться!
Я ж говорила, что это она проснулась.
Парень всё так же сидел за столом и смотрел на меня, однако глаза его стали чуть шире. И я готова биться об заклад, что он видел её, видел в моих глазах вэмпи, которую я теперь поспешно заталкивала на глубь своего естества. Те душевная боль, воспоминания и слабость, которые завладели мной на несколько минут, похоже, здорово разозлили её.
Что ж, надо будет учесть.
— Чего ты собачишься? — мягко спросил он, выискивая, однако, что-то в моём лице.
— Я — не собачусь! И если я так сказала, то так оно и есть, — ответила я, раздосадованная тем, что позволила этой засранке-вэмпи застать себя врасплох.
— И то, что ничего не случилось — тоже правда? — уточнил Тигр.
— Раз сказала, значит, правда! — досада порождала раздражение и злость.
— Что такого плохого в признании того, что у тебя действительно проблемы? — чуть удивлённо спросил меня Никита. — Ты не такая сука, какой себя показываешь, и не такая чёрствая, какой хочешь быть, Кейни Браун.
— Именно такая! — ёдко отозвалась я, поворачиваясь к нему спиной и споласкивая чашку. — Чёрствая бессердечная сука.
Тигр только хмыкнул своим невысказанным, но известным нам обоим словам и как ни в чём ни бывало произнёс:
— Все мы, приютские, прячемся за бравадой.
— Вы — быть может, — обернувшись, ответила я с нескрываемой злостью: меня эта беседа начала сильно доставать. — Но ко мне это не относится!
— Относится, Кейни Браун, к тебе — очень даже относится, — парень смотрел на меня. — Все мы, так или иначе, потеряли родителей. А это оставляет след на всю жизнь. Рану. Язву. Жизнь отняла у нас самое дорогое, а значит, может отнять всё, что захочет. И поэтому мы показываем, будто не боимся её, будто готовы встретить стеной каждую её пакость. Но на самом деле, — он слегка понизил голос, пристально глядя мне в глаза, — мы все просто боимся. Мы испытываем страх, неуверенность, но прячем их за вот такой вот бравадой, как у тебя. Таков я, таков Майк, Джо, Киара. Такова ты. Каждый из нас лжёт себе, что он бесстрашен и всесилен, что ему на всё плевать, но на самом деле мы боимся. Боимся потерь, боимся жизни, боимся показать свою слабость, свою боль. И когда ты, девчонка, видевшая своих мёртвых родителей, правевшая с ними час, вдыхавшая запах их крови, со слезами на глазах орёшь, что с тобой всё в порядке, это… по меньшей мере, нелепо, Кейн. Просто нелепо. Просто так на глазах слёзы не наворачиваются, и ты знаешь это гораздо лучше меня. Всю жизнь ты корчила из себя гордую и всесильную вэмпи, которой горы по колено, а моря по щиколотку. И вот у тебя на глазах слёзы. Ну что, всесильная, — в голосе Ника неожиданно зазвучал вызов, — это для тебя так обычно?! Да ты же готова удавиться своей гордыней, только бы не признать, что что-то пошло не так, как ты хотела! Но в этом и состоит человеческая натура. Не спеши терять её, она тебе очень пригодится. Очень.
Никита умолк, а я стояла на месте и смотрела на него, не говоря ни слова, даже не шевелясь, только переваривая его слова. Некоторое время мы смотрели в глаза друг другу — даром, что на кухне было темно.
Наконец я первая отвернулась и поставила чашку в шкафчик. Тигр встал и подошёл ко мне, но больше я ему в глаза не смотрела. Просто стояла, молча рассматривая воротник его рубашки. Всё, что он только что сказал, словно чем-то острым оказалось выведено на моей душе, которая металась от боли.
Мне было больно, господи, как же мне на самом деле было больно…
— А теперь, Кени Браун, — прозвучал в тишине мягкий полушёпот Ника, — давай не будем строить из себя чёрт-зна кого. Я просто повторю вопрос, а ты не собачась по-человечески ответишь на него. О`кей?.. Итак, что случилось?