— Потому что я ощутила тебя как неживой предмет! — прорычала я и подставила обе руки под ледяную воду фонтана: холод иногда сбивает злость как высокую температуру. А мне нельзя было злиться. Когда я очень зла, я могу броситься в драку. А мне драться с Наблюдателем — могилу себе рыть.
— Вы это умеете? — может, мне померещилось, но белоголовый мужчина изумился. Он явно не ожидал, что я могу ощущать материальное и энергетическое. Но почему? Он ведь не знает, сколько времени я уже нелюдь, не знает, чему я успела обучиться…
Эту мысль я немедля высказала вслух. На секунду мужчина замялся, а потом ответил с прежней непринуждённостью:
— Если Вы не знаете, что у Вас увеличиваются зрачки, то, по идее, не должны владеть ментальными приёмами.
Выкрутился, скотина.
Он крепкий орешек! Ты следи за зубами, а то придётся на дантиста потратиться.
— А я и не владею, это так, случайно обнаружилось! — буркнула я и вытащила онемевшие от холода руки из воды.
И ещё заметь, с этим белобрысым типом явно что-то нечисто!
Да знаю, шиза моя ненаглядная, знаю!
Наблюдатель посмотрел на меня уже по-другому, без прежней насмешки и издёвки. Я словно открылась для него в новом свете, и он пересматривал своё ко мне отношение. С его лица исчезло то липовое выражение почтительности, которое меня раздражало, исчезла неприятная полуулыбка, и на несколько секунд он стал просто задумчивым.
— Виктор, — неожиданно произнёс мужчина, протягивая мне руку, затянутую в тонкую кожу чёрной перчатки.
— Кейни Лэй Бра… то есть, — быстро спохватилась я, — Кейрини Лэй. Можно просто Кейни или Лэй.
Моя кисть ещё не высохла от воды, но Наблюдатель легонько сжал её пальчики и невозмутимо поднёс к губам. Задубевшей от холода кожей я ощутила довольно сильное жжение вместо покалывания и удивлённо уставилась на белокурого мужчину. Что это означает? Я сегодня уже здоровалась с несколькими… не совсем людьми, скажем так, но это… это совсем не то!
Высказывать своё волнение вслух я не решилась. Этот тип и так знает, что я нелюдь. Хватит с него.
— Знаешь, — медленно прознесла я, рассматривая пальцы, которые он поцеловал, словно надеялась найти там ожог, — давай ты меня вместо мисс будешь называть просто Лэй. И не на Вы, а на ты, идёт? — я подняла взгляд и встретилась с васильковыми глазами Виктора. — Тебя ведь так и подмывает обращаться со мной как, по меньшей мере, с равной. Облегчим тебе задачу.
— Как хочешь, — флегматично пожал плечами Наблюдатель, но я не поверила, что ему всё равно. Человеку, который старше меня в два раза, всё равно быть не может.
Мы умолкли, а молчать сейчас было абсолютно нельзя. Ну, знаю я, что вот именно такие моменты хорошо подходят для завязывания вполне дружеских отношений. А дружеские отношения с этим вот белоголовым субъектом моему здоровью никак не повредят. Скорее, наоборот.
— Расскажи, — я хлопнулась рядом на лавку рядом с мужчиной, — что там в Академии Наблюдателей Мрака?
— Фикусы у входа, — усмехнулся Виктор, — и домашний гуль по кличке Пуся.
У меня лицо перекосилось от злости и изумления: кажется, он опять начал издеваться. Я к нему со всей душой, а он…
Увидев это, Наблюдатель рассмеялся и произнёс:
— Я серьёзно. Смотри, — он не без труда задрал рукав плаща и показал мне странный шрам в виде неровного квадрата. Было видно, что эта геометрическая фигура сделана не хирургическим инструментом, а длина её сторон сравнима с расстоянием между клыками у среднестатистического гуля.
— Такую вещь сдел каждому из моей группы Пуся. И всего лишь за пару лещей, — произнёс Виктор, опуская рукав. Я фыркнула:
— Не лучше ли было взять стерильный скальпель и позвать Малевича?
Гули не разносят трупный яд, но всё же.
— Если бы ты училась в Академии, ты бы поняла, — возразил мужчина.
— Говорят, что первый год в Академии, — начала я, внимательно всматриваясь в его лицо, — это год в изоляции?
Виктор кивнул:
— Да, полная изоляция от окружающего мира. Твою группу помещают в специальный корпус, запрещая выходить за его пределы и пределы отведённого вам двора. Впрочем, оттуда и невозможно выбраться, пока Вам не разрешат. Но это ещё не всё. Вы учитесь, едите, тренируетесь без каких-либо контактов между собой. Вы живёте по одному, и вам запрещено приходить друг другу в комны. И поверь, первый курс — это действительно курс в изоляции. Больше я тебе сказать не могу: это, как ты сказала, военная тайна.
— Но зачем это всё?
— «Это всё», как ты выразилась, мы зовём Пыткой Одиночества. Она — часть обучения, проверка силы воли и нервов, так сказать. Для того, чтобы учиться на Наблюдателя, нужно уметь держать себя в руках и подолгу обходиться без контактов… Есть ещё масса нюансов, которые тебе знать нельзя, — добавил он, глядя, как я уже открыла рот для очередного вопроса.
— И всё равно, — не унималась я, — год — это…
— Мало? А ты попробуй! — мягко оборвал меня Виктор. — Ты и десяти минут не усидела в своей комнате, вылезла из окна поискать проблем на свою голову. Попробуй провести год в молчании и строжайшей дисциплине.
Я помолчала, а потом с неприятным чувством на душе ответила:
— Уже не смогу.
— Ты хотела быть Наблюдателем? — покосился на меня Виктор.
Я кивнула, подтягивая колени к груди:
— И сейчас хочу.
— Странное у тебя желание, как для девчонки, — усмехнулся мужчина и откинул голову на спинуку лавки, полностью расслабившись.
— Вампиры убили моих родителей. Чего тут странного? — пожала я плечами. — Теперь даже могил не могу найти.
— А может…
— Нет, они не стали. Это я тоже проверяла.
— Как?
— У меня есть знакомые.
— Например? — повернул ко мне голову Наблюдатель.
Я внимательно посмотрела в его глаза, но ничего не увидела из-за густой тени ясеня и, видимо, сузившихся зрачков. Пришлось изрядно напрячься, чтоб опять расширить их, но когда мне это удалось, я разочарованно поняла, что глаза и лицо Виктора пусты и бездушны, как у куклы…
Даже нет, хуже.
У моей Скарлетт на лице и то больше чувств, хоть её сделали вампиры. А у Наблюдателя каждая чёрточка наполнена ничем. Словно её высек из мрамора скульптор-неумеха, так и не научившийся выражать чувства и эмоции своих творений.
— Ты малость перестаралась, — неожиданно произнёс белоголовый мужчина, так и не поднимая головы со спинки лавочки. — У тебя зрачки стали на весь белок.
Я не ответила, только отвернулась и крепко зажмурилась, пытаясь привести себя в порядок. Знать бы ещё, как, ведь раньше я делала это неосознанно, при смене освещения…
— Сосредоточься на глазах, — тихо посоветовал Виктор, — представь, будто они меняются, представь, как сужаются зрачки.
Я попыталась последовать его словам — в глазах неприятно кольнуло и выступили слёзы. Первым моим побуждением было как следует потереть веки, что я и сделала: ощущение было такое, будто я час просидела, уткнувшись носом в экран работающего телевизора, да при этом ещё и не моргала.
Но зато когда я посмотрела на Виктора, его лицо, как и полагалось, было скрыто тенью ясеня.
— У тебя такие красные глаза, будто ты полчаса блуждала в дымовой завесе, — хмыкнул тот.
— А что потом, после Пытки Одиночества? — спросила я, проглотив его насмешку. Он прошла через горло с большой неохотой, как непережёванная рыбья кость.
— Потом вас переселяют в другой корпус и выпускают к остальным. Это чем-то похоже на школьную жизнь: общая столовая, общий школьный двор, тренировочные площадки, в коридорах полно народу из разных потоков… Тебе лучше помнить, как это.
— Я училась не совсем в простой школе.
— Ах да, извини. Забыл.
— Давно выпустился?
— Двадцать лет назад.
— То есть? Во сколько же ты поступил? — я удивлённо посмотрела в глаза Наблюдателя. — Тебе сейчас около трицати ше…
— Мне сорок семь лет, — спокойно возразил Виктор. Я исторгла несколько нелитературных слов, которые сводились к одному единственному: «Врёшь».