Я перечисляю все хорошее не для того, чтобы воздать ему должное, а напротив, чтобы подчеркнуть, какую боль испытываю я из-за того, что отрезан от немецкого языка. Эти горькие страницы написаны человеком, который не нуждается ни в хлебе, ни в любви, человеком, что живет словно птичка небесная на дереве, приносящем ему все, чего он ни пожелает. Птичка с отрубленным языком.
У нас, писателей, нет таланта цепляться за счастье. Между книжными страницами найдется место лишь для засохших цветов. Минуты покоя умирают у нас со скуки. И сытость не пролезает между строк, если только не опротивела. Наш спасшийся от кораблекрушения герой сумел построить плот и выплыл по течению в заморские страны, да вот забыл поведать про чистый источник, поивший его водой, про бананы, утолявшие его голод.
Вчера вечером меня озарила одна идея — вместо того, чтобы без системы собирать крохи мыслей, надо организовать материал как черновик романа о струнном квартете. Идея, родившаяся в минуту слабости. Решение, вызванное отчаянием. Я не могу поставить перо на службу войне с нацистами, так по крайней мере посвящу ограниченные свои силы прославлению красоты. Направлю свой микроскоп на взаимоотношения людей, умеющих лишь одно — играть чисто и красиво. Для моих коллег-коммунистов такое решение все равно что бегство от ответственности. Они наверняка обвинят меня в «эскапизме».
Действительно, у меня сыпь на коже выступает, когда со мной говорят о роли искусства, но я не могу не сознавать, что в определенные моменты необходимо яростно ругаться, стоя против ветра. Поспешно посылая обличительные слова в типографию, ты удовлетворяешь не только собственный голод. Тяга к совершенству питает детскую потребность исправить то, что испортили другие. Вожделение к порядку соблазняет внести отлично организованный беспорядок в мир, где беспрестанно нарушаются правила вероятности. Художественное произведение — это сладкая иллюзия совершенного миропорядка меж двух картонок переплета. Должная мера скромности есть в том, что писатель сознает свою неспособность испортить аппетит Гитлеру. Однако рассматривать в лупу струнный квартет в 1937 году, в то время, как нацистский зверь терзает Европу, — это ведь прямое уклонение от борьбы. В день Суда история отправит меня на скамью подсудимых по обвинению в дезертирстве с фронта. Меня приговорят к забвению. Тебе нет нужды признавать марксизм, подобно Брехту или Вальтеру Беньямину, чтобы согласиться с тем, что по данной статье у них есть сильные доводы. Из всех существующих в мире тем, скажут про меня, этот балбес предпочел ковыряться в потрохах музыкального ансамбля, играющего в наш сумасшедший век счастливые произведения века прошлого! Нет, пожалуй, места более далекого от современной действительности, чем комната, где четверо музыкантов упражняют пальцы, чтобы исполнить свою версию того, что уже сыграно бессчетное число раз.
Правда, потом я пришел к выводу, что выбор мой был верен. Струнный квартет — это микрокосм. Это сгусток переживаний всего человеческого общества. В замкнутом кругу квартета завязывается вынужденное братство, где люди обуздывают все человеческие страсти, как и во всяком коллективе, для которого сплоченность есть необходимое, решающее условие исполнения его функций.
Искусство не может рассказывать о происходящем так, как киножурнал. Искусство не обладает также силой подменить действительность иной, фальшивой. Самое большее, что может оно нам предложить, это сконцентрированные крупицы человеческих взаимоотношений.
Пойду на риск — пусть поколение, которое не будет знать националистического помешательства, судит меня с запальчивостью. Со временем оно узнает, что мой отказ служить прилежным пером делу свержения нацистской Германии таит в себе манифест футуризма. Слова, что пошли по рукам в культуре, основанной на зле, и развратничали вместе с солдатами, уже не смогут снова беременеть и рожать. Им не осталось ничего иного, как исполнять роль музыки.