Я позавидовала увлеченности и преданности Фридмана. С каплей сомнения слушала, как славословил он свою возлюбленную, наделенную всеми совершенствами, сумевшую отречься от незаурядной музыкальной карьеры (Розендорф, слышавший ее, вовсе не в восторге), чтобы на практике осуществить сионистские идеалы, — то же хотел сделать и сам Фридман, но не смог, отчасти из-за непростительной слабости характера, отчасти из-за квартета, который для него (как и для меня) — дом и стоит на первом месте.
Я боюсь за будущее квартета. В Курте заметны признаки большого напряжения. Марта полагает, что его выбивают из равновесия погромы в Германии. Они, конечно, действуют на всех нас, но Курт чувствительнее других — у него это отражается и на физическом состоянии. Он бледен, потерял аппетит и часто рассеян. Хильда говорит, что Розендорф, дескать, вдруг обнаружил, что договор между ним и женой — молчаливый обман. Он никогда не увидит своей семьи, если не вернется в Германию. Знающие люди советуют ему не совершать подобной глупости. Если он вернется туда, то выехать уже не сможет. Жена требует, чтобы он нашел себе работу в Америке, пусть даже в группе вторых скрипок. В Палестину она ехать не согласна — уверена, что здесь их дочери придется навсегда похоронить себя.
Если Курт уедет, ему не найдется достойной замены (он попытался было присвоить нашему ансамблю название Квартет Эрец-Исраэль — по образцу Симфонического оркестра Эрец-Исраэль, но название это не прижилось. Нас по-прежнему называют Квартет Розендорфа). Для меня это была бы тяжкая утрата. Я ни с чем здесь по-настоящему не связана, кроме квартета. Моя родина там, где я могу исполнять камерную музыку на подобающем уровне. (Такая фраза порядком злит Фридмана, но я не стану говорить, будто влюбилась в иерусалимский горный пейзаж, чтобы доставить ему удовольствие. Я ненавижу здесь почти все, что видит глаз.)
Я подумываю о том, чтобы привязать к себе Розендорфа иным путем. Я решусь без колебаний, если буду уверена, что ему это принесет счастье. Но иногда я думаю, что в результате лишь подорвется его уверенность в себе. Он может и вправду влюбиться и будет глубоко потрясен, когда ему станет ясно, что с моей стороны это только жест расположения.
Но, может быть, теперь, когда ему стало ясно, что я распутница, он сможет подойти к связи со мной как к сделке, без иллюзий, не опасаясь сердечных осложнений. Иногда я спрашиваю себя, как удовлетворяет он сексуальный голод, написанный на его физиономии крупными буквами. Ведь не спит же он с Гелой Бекер! Трудно также поверить, чтобы человек с такими утонченными чувствами брал для разрядки проститутку. Нет у него и наглости, чтобы время от времени подобрать какую-нибудь поклонницу. А онанизмом можно выиграть время, но заменой он быть не может.
Люди знающие говорят, что скоро обстановка в Германии прояснится, и тогда мы, быть может, все сможем вернуться (кроме Фридмана — он-то, конечно, откажется). Один Левенталь не верит, что в Германии идет процесс отрезвления, который должен был бы начаться уже оттого, что цивилизованное государство не сможет в течение длительного периода выносить власть черни. Левенталь не верит, что бюрократия пересилит погромщиков-нацистов. Он не готов согласиться с тем, что передача еврейского вопроса из ведения психа Геббельса бюрократической тройке Геринг — Гиммлер — Гейдрих есть свидетельство каких-то перемен. По словам Левенталя, нацисты не удовольствуются национализацией имущества еврейских богачей, а будут стремиться убрать из Германии всех евреев, в том числе прилежных работников, приносящих реальную пользу государственному хозяйству. Эгон настоятельно советует нам пробудиться от иллюзий. В ближайшее десятилетие мы не сможем вернуться на родину. И хотя в Германии намечается какое-то решение о передаче еврейского имущества за границу посредством закупки немецких товаров, это не означает, что жизнь там возвращается в нормальное русло.