Если только…
Нет, это смешно. Восемь этажей – безумие. Безумие, сопряжённое с мучительнейшей пыткой.
Но если я не доберусь до крыши… смерть будет в любом случае. А там, возможно, сумею снова вернуться… проснуться целым и невредимым… может, Ричард ещё жив, и мы вместе…
Искалеченное тело требовало отдыха, пусть даже этот отдых окажется вечным. Генри перевернулся на живот и попробовал шевельнуть левой рукой. На глаза тут же словно надели очки цвета крови. Нет, так не пойдёт. Придётся ползти на здоровой правой, помогая ногами.
Он протащил тело на фут вперёд, сжав зубы до боли в дёснах. Схватился за первую ступеньку и вытянул себя к ней. Так. Теперь – отдых. Потом ещё. Отдых. Ещё…
Генри не знал, сколько прошло времени и сколько у него крови осталось кружить в венах, пока он преодолевал первый этаж. Осталось ещё пять этажей… или шесть… чёрт возьми, может, десять. Генри едва не впал полное отчаяние, но нашёл спасение в продолжении движения. Ползти стало легче – раненая нога почти перестала болеть, превратившись в мёрзлый кусок мяса из рефрижератора. Он мог работать обеими ногами. Но рука…
Генри прополз через спортивный магазин, поднялся на третий этаж, четвёртый, пятый. Справа срывались со стены и лопались склизни. Свет иногда захватывал весь мир, иногда вытягивался в тонкую пульсирующую макаронину.
Когда до крыши осталось два этажа, Генри снова услышал крик. На этот раз потише, но это по-прежнему был Брейнтри, человек в галстуке с Сикстинской Мадонной.
Боже… он жив.
И тут же – буйный приказ мозга, брызнувшая вокруг слюна ярости: Так скорее же, идиот!
Остался последний пролёт, когда Генри признал: он проиграл. На все сто. Он больше не мог преодолеть на своих руках-ногах ни дюйма. Его клонило ко сну. Тело стало весить больше тонны. Ему было холодно и жарко одновременно (африканская пустыня, арктический ледник, ядовито-жёлтые цветы, умирающие под бурей). Генри преследовало назойливое ощущение, что он сорвался вниз и продолжает падать в глубокую чёрную яму, барахтаясь руками и ногами. Он умирал.
Он и умер. Организм, обеспокоенный стремительным увяданием, отключил от греха подальше все функции, кроме тех, что ещё могли привести к спасению. Таунсенд перестал видеть, слышать, чувствовать, анализировать. Состояние его было очень близко к смерти. Мышцы на автомате делали судорожные сокращения, подталкивая тело вверх по лестнице. Генри стал машиной выживания, имеющей очень мало общего с человеком. Он сталкивался лбом со стойками перил, безразлично мотал головой и полз дальше.
Когда спустя многие годы и века Генри добрался до заветной двери на крышу, он был не в состоянии различить табличку с номером 207, криво приколотую к двери. Позже он считал чудом, что вообще как-то умудрился открыть дверь.
Брейнтри сидел в середине гостиной, прикованный к невесть как оказавшемуся здесь электрическому стулу. В зажимах на запястьях и голенях плясали голубоватые искры, выбивающие из чернеющей плоти удушливые комья дыма. Но главный электрод, который должен был крепиться к голове и без лишний мучений отправить казнённого на тот свет, задействовать забыли. Поэтому Ричард был до сих пор жив.
Ток, наверное, шёл небольшой, раз он сумел между судорогами как-то увидеть вползшего в комнату Таунсенда. Небольшой – значит, очень болезненный. Брейнтри попытался что-то сказать, но выдавил из себя лишь непонятное, придушенное мычание. Губы оскалились, приклеив к лицу жуткое подобие усмешки.
– М-мм… – кричал Ричард, и волосы вздымались и опадали, вздымались и опадали в такт с разрядами. – М-маль…
Рубашка с отвратительным звуком порвалась на локтях; галстук, который уже начал заниматься, ушёл набок, за левое плечо. И там, за левым плечом, у окна…
– М-маль… он… не он…
Ток усилился; искры замелькали чаще, глаза Ричарда всё больше превращались в спёкшееся, застывшее желе. Теперь вся одежда пылала вкупе с телом. А на его лбу, под сгорающими волосами, зияли цифры. 19121.
– Н-не… м-маль… чик… он…
Мальчуган в полосатой водолазке равнодушно наблюдал за агонией жильца квартиры 207, как всегда, еле видный в объятиях сумрака. Он стоял у чёрного, как деготь, окна. На лице не было злорадства или жестокости… равно как страха, жалости и вообще любого другого чувства. Как манекен.
Крик Брейнтри стал последним хриплым ревом, и Генри упал на пол лицом вниз, зажав ладонями уши. Он был почти рад боли, которая прорезала всё его существо, когда он задел обрубками пальцев мочку уха. Этот крик невозможно было терпеть. Это было тысячекратно хуже, чем бесконечный подъём на крышу. Но Генри продолжал слышать, как стихает вопль человека и остаётся лишь холостое гудение электричества, проходящего через мёртвую плоть. Лишь тогда пришла долгожданная темнота и забрала Генри к себе.
Темнота, вспышка, чей-то безумный смех. Смех раскатами носится в тёмном пространстве, потом тонет в волне помех. И до него опять доносятся голоса – гулкие, как в пещере.
– Похоже, ещё одна жертва, капитан… Видите, цифры на лбу…
Голос молодой и жизнерадостный. Этому голосу наплевать, кто жертва и что он чувствовал, когда его поджаривали на стуле. Для него обугленный труп – не более чем интересная загадка. На мгновение Генри охватывает ярость.
– Очень напоминает одно дело десятилетней давности…
– Да, – вяло соглашается второй голос, старый и бесцветный. – Дело Уолтера Салливана.
– Но ведь Салливан умер. У них есть даже его тело. Какого чёрта… Должно быть, сумасшедший подражатель?
Старый думает, прежде чем ответить, предоставив Генри возможность наслаждаться нагромождением помех:
– Может быть… Но даже если так…
Всё скрывает пелена белого тумана. Генри бесцеремонно скидывает с вершин эйфории вниз, на его собственную кровать. Он падает, ломая кости, разрывая вены, и минуту ничего не чувствует. Потом открывает глаза и видит приветственное мельтешение лопастей.
Казалось бы, он должен радоваться – жив, на теле ни царапинки. Лишь побаливает нога на месте укуса, и ключица движется как-то неуклюже. Пальцы, которых «там» откусила адская собака, поначалу отказывались подчиняться, но Генри усиленно занимался их растормошением, пока всё не вернулось в норму. За вычетом этих мелких неудобств и ужасающей головной боли он проснулся совершенно здоровым.
Да, Генри должен был радоваться. Но не мог.
Полицейский со скучающей миной дежурил у окна квартиры 207 на противоположном крыле. Генри видел его со своего окна, вплотную прильнув к стеклу. Он питал искру надежды, что рано или поздно коп заметит подозрительно долго маячащего у окна человека, который пялится на место преступления. Должен был заметить – это его работа. Однако полицейский упорно не желал смотреть в сторону квартиры 302. В любую другую – пожалуйста, но только не на Генри. Была в этом какая-то садистская издевка вселенной.
Небо было сплошь затянуто чёрными, но ленивыми тучами, обещая скорый дождь. Несколько чахлых деревьев у тротуара шевелили желтеющими листьями на усиливающемся ветру. Генри заметил у прохожих под мышкой изогнутые тросточки зонтиков. Мысль о дожде вызвала почему-то гадливость. На той стороне улицы гордо возвышался отель «Южный Эшфилд», выглядящий сегодня даже лучше, чем обычно. Люди входили и выходили. Генри скривился, но от окна не отошёл. Он намеревался дёргать за ниточку надежды до конца… пусть даже она истончилась до предела.
Одно он уяснил для себя раз и навсегда: больше он в дыру не полезет. Ни за какие коврижки. Дело даже не в том, как он истекал кровью, орошая кровью ступеньки лестницы, и не в пробиравшей всё тело боли, которую он ещё помнил. Просто Генри был сыт по горло этой бессмысленной чередой смертей. Если кто-то… неважно кто… разводит весь этот театр, чтобы истреблять ни в чём не повинных людей, то Генри не желал играть в этом театре роль зрителя. Он не хотел аплодировать или топать ногами, принося удовольствие постановщику действа. Уж лучше умереть с голоду здесь, в своих стенах, чем снова вернуться в этот ад.