— Не волнуйся, всё сделаю. — Христина Афанасьевна коснулась ладошкой его плеча, как бы предупреждая его порыв приподняться. — Лежи, лежи, не вздумай вставать.
Она показала Сергею взглядом чуть виновато, но и недвусмысленно, что, дескать, ничего не поделаешь, пора прощаться.
— Вот обложили, — добродушно проворчал Андрей Леонидович, — с человеком не дают поговорить. — Он пожал Сергею руку, и пожатие его было слабое, словно за те несколько минут, которые Сергей провёл возле него, он наработался до изнеможения. Усталым сделалось и его лицо.
Сергей пошёл было к двери, но свернул к Павлику, который сидел в кресле, уткнувшись в книгу. Сергей потрепал Павлика по курчавым волосам — тот лишь небрежно вскинул руку, так и не приподняв от книжки голову. За дверью Сергей услышал, как Павлик охнул и громко закричал: "Дядя Серёжа!" Он выскочил вслед за Сергеем, озабоченный, встревоженный и весь куда-то нацеленный. "Подождите! Минуточку подождите!" — горячо попросил он и убежал в кабинет.
Христина Афанасьевна пошла в кладовку за рюкзаком. Сергей остановился перед кафельной стенкой — белое поле с голубыми цветочками…
И снова стало тихо в квартире, словно все заснули. Мерно капала вода из крана — "кап-кап-кап". Сергей устало смотрел на плитки, а перед глазами плыли, кружились путаной каруселью цветные картинки: белые кошки с голубыми глазами на ветвях коралловых деревьев, зеленоватые повторяющиеся зигзаги незамысловатого рисунка на обоях в новой, пустой квартире, посеревшее, чужое, угловатое лицо Надюхи, белый, усталый профессор… Сергей зажмурился, и стук капель о раковину вдруг вызвал в нём счёт: "раз — два — три — четыре…"
— Дядя Серёжа, вот! — Павлик держал перед собой целое беремя шоколадных зайцев в раскрашенной алюминиевой фольге. — Дедушка привёз. Помните?
— Да что ты, парень! Куда столько? — поразился Сергей.
— По два, всем по два. Вас же трое — значит, шесть штук.
— Нет, правда, Павлик, очень много зайцев. Давай-ка отполовиним. — Сергей положил трёх зайцев на стол, а остальных трёх рассовал по карманам. — Вот это законно.
— Нет, не законно, — подумав, возразил Павлик и сунул в карман Сергея ещё одного зайца. — У вас же девочка, девочке — два. Так — законно. Мои все тоже взяли по одному. Ну, я пошёл караулить дедулю, а то ещё вскочит.
Он сгрёб со стола двух оставшихся зайцев и побежал в коридор.
Христина Афанасьевна волоком вытянула в кухню рюкзак с книгами. Сергей кинулся ей на помощь, подхватил рюкзак.
— Ого! — воскликнул он. Не пожалел профессор книг, отвалил от всей души.
Христина Афанасьевна с виноватым видом протянула руку. Ясно, что она вся там, в спальне, и Сергею пора уходить.
— Ну, Серёжа, спасибо вам огромное. Надюше передайте от всех нас сердечную благодарность.
— Что вы, что вы… — Сергей смутился, пробормотал, показав на книги: — Этакое богатство.
Христина Афанасьевна притронулась к щеке, поправила протез и сказала чуть виновато:
— Вы уж, пожалуйста, не сердитесь на Александра. Он не жадный, но слишком любит точность и частенько перегибает. Понимаете?
— Да ну, об чем речь! — Сергей вскинул на плечо рюкзак и уже в передней, чуть задержавшись перед дверью, пообещал: — Я буду позванивать. Как только принесут обои, в тот же вечер и сделаю. — Он помедлил в нерешительности и добавил: — Может, с Надеждой вдвоём…
И чтобы не развозить, не рассусоливать этот не очень-то приятный разговор, решительно простился и вышел.
Больше месяца Надюха не замечала Сергея — ни его потухших глаз, ни ввалившихся щёк. Проходила, глядя сквозь него, раздражённо отмахиваясь от попыток заговорить. А он делал их каждый день, правда, робко и неуверенно.
Жил он один в пустой квартире, точнее, лишь ночевал там, потому что с самого раннего утра до позднего вечера был в городе — работа на стенке, потом институт. Учёбу он не бросал, и это, наверное, было тем самым, что спасло его от назойливого Мартынюка с приятелями-собутыльниками. Раза два им всё же удалось вторгнуться в его квартиру, и Сергей, словно срываясь с узды, напивался допьяна. Но после этих пьянок, особенно после второй, когда дружки Мартынюка притащились с какими-то мерзкими тётками-алкоголичками, Сергей твёрдо сказал Мартынюку, чтобы больше не появлялся у него — не пустит. И действительно, не пускал, даже не открывал дверь, за что Мартынюк затаил на него злобу.
Надюха жила с Оленькой у родителей. Она сильно похудела и пожелтела, лицо и шея были покрыты сыпью, и каждый вечер она ходила на процедуры. Подружки и родители (сначала мать, а потом и отец) пытались уговорить её вернуться к мужу, поторапливали, указывая на дочь, дескать девочка растёт, скучает по отцу, любит его, и он её любит, и не вправе она, Надюха, лишать ребёнка отца — дочка ей этого не простит. Дескать, глупости всё это, подумаешь, гульнул мужик, всего-то один раз! Дурь бабья, такими вещами не шутят — семья! Надюха выслушивала все эти разговоры молча, отрешённо, лицо её каменело, глаза темнели и наливались холодной влагой. Говорившие либо оставляли её в покое, либо начинали плакать, сочувствуя ей, понимая её, но не разделяя её твёрдости. Плакала мать, плакала сестра, плакали подружки, уговаривая её попробовать простить Сергея.
В конце концов она уступила. Сергей перевёз её и Оленьку на такси. Квартира была вымыта и выдраена к их приезду, в комнате и на кухне в бутылках из-под молока стояли живые цветы. Оленьке были подарены новые игрушки, Надюхе — флакон духов и сумочка. Сергей сварил обед, на самодельном столе красовалась бутылка шампанского. Но не было радости в печальных Надюхиных глазах, не было смеха и той лёгкой весёлой игры, которая раньше так скрашивала их жизнь. Молча, торопливо пообедали, Сергей же убрал со стола и вымыл посуду. Надюха с измученным лицом ушла в маленькую комнату, упала на тахту и притихла, делая вид, будто спит.
Счастливой в тот день была, пожалуй, только Оленька. Она не отходила от отца, безостановочно болтала и восторженно теребила плюшевого Чебурашку с наивными стеклянными глазами. Сергей пытался втянуть в эти безобидные разговоры и Надюху, но она отмалчивалась или говорила, что плохо себя чувствует.
А ночью были слёзы, горячая исповедь и покаяние Сергея, усталость и непереборимая отчуждённость Надюхи. Потом был день, воскресный, тянувшийся немилосердно долго и закончившийся снова слезами, бессонной ночью и раздражительностью по пустякам. Потом потянулись будничные унылые дни и невыносимо гнетущие вечера. Надюха старалась принудить себя делать всё так, как делала прежде, но, за что бы ни бралась, всё валилось у неё из рук, не было ни охоты, ни сил. Обеды получались невкусными — то переваренными, то недожаренными. В квартире там и сям валялись брошенные вещи, в ванной горой лежало грязное бельё, комки пыли катались по углам. Следила Надюха только за Оленькой, да и то как-то вяло и равнодушно. С Сергеем почти не разговаривала, отделываясь кивками, жестами да невнятным мычанием. По ночам, когда он становился слишком настойчивым, уступала, сама не испытывая ничего, кроме отвращения.
Два месяца тянулась эта мука, наконец Надюха не выдержала, перебралась в Оленькину комнату, а вспыхнувшему было Сергею холодно сказала, что жить с ним не может и будет подавать на развод. Он выслушал приговор молча, понуро ссутулившись, обмякнув весь и как-то сморщившись, отчего сразу стал похож на своего отца. Надюха же снова выпрямилась, даже как бы воспрянула духом от высказанного решения и принялась энергично проводить его в жизнь.
В декабре, во втором выпуске справочника по обмену жилой площади города Ленинграда, в обширном разделе "Обмен отдельных квартир" (подраздел "ЖСК"), появилось стандартное короткое объявление;
" Квартира из двух изолированных комнат 18 и 10 кв. м, лифт, мусоропровод, кухня 8 кв. м., ванная, туалет раздельные, 5-й этаж, Купчино, Метёлкина. На однокомнатную квартиру и комнату в любом районе".