тве он знал - надо спать. Надо закрывать глаза. Опасно ночью держать их открытыми. Но теперь... Что тут опасно, что нет - кто знает? Кто может сказать, есть ли у ночи власть над этой квартирой? И есть ли тут вообще ночь? "Не буду спать". Надо только притвориться. Только прикрыть глаза. Надо только понять, откуда появился этот карлик. Откуда он возник. Как он пробрался сюда. И тогда, быть может... - Я окно оставлю, - предупредил его Игнатий. - Проветрить надо кухню. Воздух здесь... Душно. Дышать тяжело. Странно. С улицы потянуло прогретым, сухим, жарким воздухом. Словно и не март был (там, за окном), а середина июля. Дмитрий потянул воздух ноздрями (совеем по собачьи), надеясь (не слишком сильно, конечно) хотя бы по обрывкам залетевших запахов определить, с чего это вдруг так поменялось всё там, на улице. И послышался ему (или почудился только) тонкий, сладковатый, разбавленный ночным ветром аромат луговых цветов. "Бог ты мой" мелькнула у него шальная мысль. "А ведь форточка то открыта! А если закричать?" - А если,.. - прошептал, явно передразнивая его, Игнатий. - И не вздумайте! Налетят тогда... Не прогонишь потом... - Кто? - спросил его Дмитрий. - Узнаете, коли крикните, - загадочно ответил Игнатий. - Сами потом все щели закрывать будете. Да их потом не выгонишь... Нет, не выгонишь. Всю ночь уснуть не дадут. "Комары, что ли?" подумал Дмитрий и сам удивился тому, какие же глупые, странные и совершенно бессвязные мысли лезут ему в голову. Потом, подозрительно глянув на карлика, подумал другое: "Врёт, небось. Отговорить хочет. А если..." - Воля ваша, - просопел карлик. - А я вот пойду, постели подготовлю. Вам то в спальне, конечно. А я уж так, по походному. Я то на дежурстве здесь, мне особых то удобств не полагается. Да уж привычный, обойдусь. Вы заканчивайте, доедайте тут всё... Пойду я. "Воздух тёплый" Дмитрий отчего-то поверил карлику (видно, смутило его спокойствие и даже какое-то усталое равнодушие... и воздух, необычный, не тот, не тот...). "Там не улица! Там не город!" Дмитрий встал. Подошёл к окну. Всё тот же город, дома с бледно-медовыми окнами; всё тот же двор с потемневшим снегом и устало осевшими под затяжным весенним дождём сугробами; всё та же дорога у дома, сплошь заставленная припаркованными машинами, похожими на выброшенных вечерними, длинными, медленными волнами на берег-обочину разноцветных рыб с мокрыми, лоснящимися от воды, покатыми спинами. Всё то же. Всё то. "То" прошептал Дмитрий и протянул руку к форточке. "То. Там, снаружи. Только тепло как-то. Но, может, кажется всё это? Только кажется? А может..." У Дмитрия пересохло в горле от внезапно возникшей, такой простой, всё объясняющей догадки. "Может, он гипнотизёр? Может, он с самого начала был в квартире, следил за мной, ходил по пятам да прыскал в кулачок? Может, он просто внушил мне, что я не могу выйти из квартиры, не могу открыть дверь, не могу позвонить, не могу позвать на помощь? А на самом деле я просто собрал вещички, а потом под его гипнозом распсиховался, разбросал всё, орать начал... Или даже не орал, а просто думал, что ору, в дверь колочусь, замок разобрать пытаюсь. А на самом деле просто стоял на месте да мычал, как идиот последний. А потом спать лёг. А он вещички то собрал, да, хихикая, ждал, пока я проснусь. А теперь ещё и с форточкой этой дурачится. И меня дурачит. Может, он специально меня тут держит для чего то. А для чего? Поиздеваться? Развлечься?!" И злость, злость на гнусного этого карлика охватила Дмитрия. Нет тут ничего! Ни сфер, ни пространств каких-то разноцветных, ни волшебников, ни закрытых дверей. Только бред, сон, морок. Всё внутри, всё только внутри. "Да и карлика нет!" решил Дмитрий. Да, нет его! Нет! Это он только внушил ему, будто он карлик, летающий по воздуху. А на самом деле это мужик самого обычного роста и вида, и ходит он не в разноцветном сказочном костюме, а в потёртой синей пижаме с пятнами от чая на груди и в старых тренировочных штанах с пузырями на коленках, и летать он вовсе не умеет, а только притворяется да картинки всякие безумные в голове у него, Дмитрия, рисует, а зовут... "А зовут его Иван Семёныч" решил отчего-то Дмитрий. "И работает он ночным сторожем..." - Сторожем, - подтвердил карлик, и из соседней комнаты услышав мысли его. - И ещё завхозом, по вашему говоря... "Молчи!" крикнул самому себе Дмитрий. Он и мысли читать не умеет! "Это я сам. Сам ему всё подсказываю. Думаю, что думаю, а на самом деле и не думаю. То есть, думаю, но говорю... Да, вслух произношу. Я сам все свои мысли произношу вслух, а он, гад, всё слышит. И глумится, глумится, глумится!!" Дмитрий, встав на цыпочки, вытянул руку (занемевшую уже) и высунул наружу ладонь. Дьявольщина! Обман какой-то! И снаружи воздух был тёплый. И запах этот цветочный и самого окна, усилившись, стал тяжёлым, навязчивым, приторным. - Эй! - крикнул Дмитрий. - А я здесь! Тишина. Ни единого звука. Даже ветер стих и капли перестали стучать по карнизу. Ночь затихла, затаилась, словно прислушиваясь к его голосу. - Вызовите милицию!! - уже не сдерживаясь, заорал изо всех сил Дмитрий. - Я квартиру обворовал! Сейчас и другие пойду обворовывать!!! Тишина. - Суки! - продолжал кричать Дмитрий. - ****и!! Зовите милицию! Воруют! Меня поймали! Меня с карликом заперли! Его Игнатий зовут, он по воздуху летает! Мудаки! Пидоры глухие!! Помогите! Насилуют! Дмитрий замолк и прислушался. Тишина. Даже звуки проезжавший вдали машин и голоса прохожих не долетали теперь до окна. "Всё равно буду орать" решил Дмитрий. "Всю ночь. Пока не надоем. И уж тогда..." И вдруг темнота за окном взорвалась звенящими, резкими, бессвязными, рвущими душу воплями (словно крики его разбудили (быть может, и освободили от держащих их привязей и оков) неведомо где спрятавшихся безумцев, ответивших на безумный же его крик). - Что это? - ошарашено прошептал Дмитрий, отступая от окна и закрывая ладонями уши. Вопли, нарастая, слились вдруг в надсадный, и, казалось, взлетающий к самому небу, крик: - Ос-ге-е-е-е!!! Э-е-е-е!!! "Пресвятая матерь!" Дмитрий испуганно перекрестился. "Не могу... Не выдержу! Уши, уши мои!.. Да что же там?!" - Ладно, - услышал он за спиной усталый и совершенно спокойный голос Игнатия. - Закрывайте форточку, Дмитрий Петрович. Эти заразы теперь до утра не угомонятся. А то ещё и в окно полезут, коли увидят, что оно открыто. Дурной тут у вас мир, дурной... Закрывайте, иначе их не успокоишь. - Кого - их? - спросил Дмитрий, боязливо протянув руку и подталкивая форточку (едва коснувшись кончиками пальцев деревянной, набухшей от воды рамы). - Их? - Игнатий вздохнул. - Мармедонов. Вот ведь заразы горластые! "Марме..." Дмитрий (уже безо всякого удивления) увидел, как оконная ручка повернулась сама собой и прямоугольник форточки прижался, словно приклеился к раме, вновь наглухо запечатывая квартиру. Крик затих. И капли снова глухой дробью застучали по жестяному выступу карниза. И голоса, далёкие, приглушённые расстоянием и двойными стёклами голоса, простые, тысячу раз уже слышанные голоса поздних прохожих донеслись, долетели с улицы. Словно из другого мира. "Из другого. Другого?" - Всё-таки я... пожалуй... поем немного. - Хорошо, - согласился Игнатий. Дмитрий заснул поздно. Часа в три ночи. В ту ночь ему снился сон. Длинный, затянутый до безобразия, словно гриппозный кошмар, бессвязный, комканый, лоскутами рвущийся, умирающий и в кружении сплетающихся обрывков снова возрождающийся сон. Сон, пропитанный кислый запахом больной испарины. Склеенный липкой слюной, с уголка рта сползающей на подушку. Спутанный волосяными прядями. Пряхами-мойрами сплетённый, и под ножницами - разрыв, узел за узлом, тянется, тянется. Тянет, темнотою, по горло залитый - и единым движением, волна к горлу, волна на вдох. Не дышать. Там, внутри, рёбра так тесно сплетаются. Нет места для лишнего вдоха. Для сердца - и то нет. Снились ему гномы в чёрных остроконечных колпаках. Гномы с длинными, огненно-красными бородами. Сверкающими глазами-изумрудами (может, и вправду камни в глазницы им вставили?). Гномы летали по воздуху, проносились прямо у него над головой и бархатные чёрные, золотыми нитями расшитые туфли их едва не задевали его волосы. Наряды гномов (длиннополые, бесформенные - то ли плащи, то ли мантии), тёмно-синие, усыпанные белыми, вспыхивающими, переливающимися звёздами, широкими крыльями распластались по воздуху, сплетаясь друг с другом в томительно-долгом кружении. Гномы тянули к нему руки. Пальцы их, длинные, узловатые, словно судорогой скрюченные и изломанные, тряслись и дёргались непрестанно, царапая плотный, тяжёлый воздух. Они раскрывали рты, губы растягивались и дрожали, как будто они кричали что-то, но крик их не был слышен. И это молчание, эта тишина в тёмных кругах судорогой сведённых ртов была особенно страшной. Если бы хоть один звук, пусть такой же резкий и давящий, как и тот, что услышал он вечером на кухне, если бы хоть какая-то волна, какое-то движение воздуха дошло до него - не так колотилось бы сердце, и не таким бы тяжёлым было дыхание. И полёт этот, беззвучный и нескончаемый, тёмной воронкой тянул его за собой, затягивал, завораживал, болотной хваткой держал взгляд в самом центре очерченного звёздными плащами круга. "Я пойду за тобой" прошептал Дмитрий. "Только ответь. Я пойду за тобой". Он боялся этой тиши