зык. "Боишься?" Где-то далеко, в самом дальнем уголке его сна кто-то (быть может, всё тот же незримый, тайком пробравшийся в его сон обитатель квартиры) вздохнул тяжело (или, быть может, застонал?), заворочался, по-хозяйски устраиваясь в его сне, и забормотал что-то невнятное, так что и разобрать ничего было нельзя. "Вот ведь наглость!" с досадой подумал Дмитрий. "Ко мне в сон залез, меня же за уши оттаскал, а теперь где-то здесь и спать устроился! Зараза! Ничего, я вот проснусь - тебя найду. Найду..." И наугад погрозил в темноту пальцем. - Вставай! Ночь ещё не успела пройти; затянулась, задержалась, зацепилась сумеречно-серым краем за крыши домов; длинными пальцами тяжёлых предрассветных туч заскользила, срываясь, по изморозно-влажным их изломам. Катилась, скатывалась, падала в белую пропасть подступавшего дня. Прилипнув к окнам, каплями чертила узоры, словно силилась напоследок если не сказать, не крикнуть - так хотя бы написать что-то очень, очень важное, что так и не успела сказать в отведённую ей для жизни пору. И видно, и ей не хватило времени, чтобы... - Вставай же ты! Кто-то тряс Дмитрия за плечо, грубо и настойчиво. Существо, прикорнувшее было в его сне, вскинулось испуганно, заверещало истошно спросонья - и убежало прочь, от греха подальше. - Да что там? - замычал Дмитрий, отмахиваясь от этого назойливого кошмара. Кошмар отступил и, вздохнув, представился: - Дима, я это. Иеремий. - Господи, - вздохнул Дмитрий, приподнимая голову. Он протёр глаза и в сумраке комнаты и впрямь разглядел неясную, словно туманом подёрнутую фигуру. И впрямь это был Иеремий. - Что ж ты навязался то на мою голову, - проворчал Дмитрий. Что-то странное было в облике карлика. Шапочка куда-то исчезла и густые седые волосы были всклокочены так, что стояли едва ли не дыбом. Одет Иеремий был в чёрный шёлковый халат. Длинный, совсем не по низкому его росту. Распахнутые полы халаты тёмными крыльями разлетались в стороны и потому временами похож был Иеремий на встревоженную, суматошно прыгающую птицу с широко разбросанными, вороньим блеском отсверкивающими крыльями. - Вставай, - задыхаясь, словно от волнения или быстрого бега, сказал Иеремий. - Хватит спать-то. Горе у нас! - Чего? - Дмитрий вскочил и, прыгая по холодному полу, кинулся к двери. - Что там? В квартире что-то? - Э! - и Иеремий махнул рукой. - Осиротел ты, Дима. Дмитрий замер, пытаясь осознать услышанное. - Как это? - спросил, наконец, он. - От мамы новости? Или... отец? - Да с отцом-то в порядке всё... Иеремий вытер скатившуюся по щеке слезу. - Мамка твоя померла. - Как?! Дмитрий, поражённый этой страшной вестью, качнулся и схватился за дверной косяк. - Как?! Как узнали? Откуда? Да что ты несёшь, гад! Откуда тебе про маму мою знать?! - А чего не знать? - искренне удивился Иеремий. - Я её давно знаю. Почитай, лет двести... "Что несёт?" лихорадочно думал Дмитрий. "Что он опять несёт?! Зачем он пришёл? Чёрт, он же опять врёт! Врёт! Они, видно, с другого краю заходят..." - Говори же! - прикрикнул он на затихшего было Иеремия. - Феклиста,.. - Иеремий махнул рукой в сторону гостиной. - Матушка твоя горемычная... Померла! И карлик горько заплакал. - Слава тебе господи! - и Дмитрий облегчённо перекрестился. - Я то и впрямь спросонья дурость твою за чистую монету принял. Думал, и взаправду мамка моя померла. А ты вон с чем пришёл... Да что ревёшь-то, убогий? Не мамка она мне! Понял? Сколько раз тебе говорить, что я её только сегодня увидел. В первый раз в жизни. И хорошо, что в последний. - Ой, не надо! - заголосил карлик. - Не надо так! Она же мамка тебе, родная кровинушка! Родила тебя, купала, пеленала... - Идиот, - прошипел Дмитрий и обессилено опустился на кровать. - Я и так еле хожу, так ты мне и выспаться не даёшь с глупостями своими. Поднял чуть свет... Утирая потоком льющиеся слёзы, карлик подошёл ближе и, всхлипнув, присел рядом с Дмитрием. Минуты две они сидели молча. Потом карлик осторожно тронул Дмитрия за плечо и тихо спросил: - На похороны-то пойдёшь? - Это как это? - удивился Дмитрий. - Я бы с радостью... То есть, конечно, с самыми что ни на есть соболезнованиями... И там, со слезами даже... Но меня из квартиры не выпускают. Вы же, небось, и не выпускаете. А за окном голодные... марме... В общем, твари какие-то. И мне, вроде, с господином Кло... - А никуда ходить и не надо, - прервал его Иеремий. - Всё здесь. - Чего здесь? - не понял Дмитрий. - Похороны, - ответил Иеремий. "Ни хрена ж себе!" и Дмитрий едва не присвистнул от крайнего изумления, чуть было не нарушив трагическую торжественность момента. - Не может быть! - Может, - спокойно и твёрдо сказал Иеремий. - Прямо здесь. В квартире. - Прощание? - попытался вывести разговор в более разумное русло Дмитрий (хоть и знал уже по опыту, что при общении с карликами такие попытки ни к чему хорошему не приводят). - И прощание, - согласно кивнул Иеремий, - и похороны... - Где? - Сказал же, здесь. Прямо здесь. В квартире. "Нет, что-то совсем херовое они задумали!" - Невозможно! - решительно заявил Дмитрий. - Вы там хоть пятьсот, хоть тысячу комнат напридумывайте, хоть какие пространства насотворите и хоть какую чушь мне тут рассказывайте, но прямо в доме, в квартире человека похоронить нельзя! Невозможно! "Да это и не человек вовсе!" одёрнул Дмитрий сам себя. И засомневался. А вдруг и впрямь возможно? Ведь эти твари на многое способны. На многое. - Это почему это? - Иеремий как будто был даже обижен неверием Дмитрия. - Испокон веков именно так и хороним. И ничего, получается. Очень торжественно, красиво. Трогательно даже. Родственники завсегда довольны остаются. - Где ж вы могилу копаете? - с иронией спросил Дмитрий. - Прямо в полу? - А вот пойдём, - Иеремий встал и поманил за собой Дмитрия. - Посмотришь. Заодно и с мамкой попрощаешься... "Любопытно" подумал Дмитрий. "Очень любопытно. Прямо не знаешь, что от них ожидать. И в самом деле... Пойти, что ли?" - Хорошо, - сказал он. - Пойдём. Пойдём с мамкой этой... прощаться... В комнате горели свечи. Они расставлены были повсюду: на столе, на шкафу, на полках серванта, на стульях и даже на полу. От сквозняка свет их был неровен. Язычки их пламени подрагивали. Потрескивал воск. Тени прыгали по стенам в такт движениям пламени. Тяжёлый запах воска плыл по комнате. К удивлению Дмитрия, похороны были для столь ограниченного в пространстве места весьма многолюдны (конечно, едва ли те существа были люди, но собралось их немало... с десяток вроде, не меньше). Карлики (с седыми бородами до пояса и ниже) и карлицы (с узкими, далеко выступающими, трясущимися от еле сдерживаемого плача подбородками), в длинных и широких шёлковых халатах (таких же, как и у Иеремия) ровной шеренгой выстроились у выдвинутого на самый центр комнаты стола. На столе стояло огромное серебряное блюдо с наваленным на него высокой и бесформенной горой винегретом. Рядом с блюдом сидела большая, мохнатая крыса и, грозно посвёркивая глазами, тщательно, с причмокиванием, вылизывала себе хвост. - Ты с ней осторожней, - шепнул Иеремий, показывая пальцем на крысу. - Это Эуфимия, любимица господина Клоциуса. Она такая знатная, такая важная... Ни с кем знаться не хочет, даже сама с собой не разговаривает. Вот такая важная! "А крысы разве разговаривают?" удивился Дмитрий. И тут же решил ничему больше не удивляться. Здесь все явно не в себе. И он теперь с ними заодно - тоже не в себе. И крыса не в себе. Так что, может она и впрямь умеет разговаривать. Но ни с кем не разговаривает. Потому что презирает. Завидев Дмитрия, Эуфимия пискнула и, спрыгнув со стола, забилась в угол. - Уважает, - почтительно прошептал Иеремий. "Вона, смотри... пришёл..." зашушукались карлики и карлицы, многозначительно переглядываясь и украдкой кивая на Дмитрия. "Сынок её... Проститься... Почтение, стало быть, оказывает..." - И впрямь, - сказал Иеремий и легонько подтолкнул Дмитрия, - пойди, простись с мамкой. - Да я, конечно, завсегда,.. - забормотал Дмитрий, удивлённо оглядываясь, - да только где?.. - Что? - уточнил Иеремий. - Тело где? - А, это вот... Иеремий подошёл к столу и поманил Дмитрия. - Подойди, не бойся. "А чего бояться?" подумал Дмитрий и смело шагнул к столу. - Ладони сложи, - скомандовал Иеремий. - Как это? - Вот так. Иеремий показал. - Корабликом. Или лодочкой. Одну к другой, только плотно. Дмитрий послушно сложил. - Теперь протяни ладони вперёд. Так, хорошо... Ещё ближе. Да, правильно. Иеремий запустил руку в винегрет и, зачерпнув горсть, высыпал её Дмитрию в сложенные ладони. - И чего теперь? - Дмитрий усмехнулся ("во даёт! хоть бы ложку дал..."). - Есть это, что ли? - Погоди, погоди,.. - озабоченно бормотал Иеремий, копаясь в винегретной горке, словно выискивая там что-то. - Погоди пока... Успеешь. Без тебя не начнём... А, вот! Он докинул Дмитрию небольшую добавку... "Тьфу! Ну и запах у этой стряпни!" с отвращением подумал Дмитрий. ...И тут тошнота тугим комком подкатила к горлу. В неверном, плывущем свете свечей ясно, отчётливо увидел он скрюченную в предсмертной судороге кисть руки, торчащей прямо из разворошенного, раскиданного Иеремием винегрета. - ****ь! - Дмитрий взвизгнул и отшвырнул склизкое месиво прочь, угодив прямо в халат Иеремию. - Мудаки! Заразы! Иеремий смотрел на него недоумённо и с некоторой обидой. - Ты чего это? Такой момент