— Это что такое? Что это значит, Жакелина? — сказал дядя Пьер, едва девушка успела войти. — Разве я не приказал, чтобы завтрак мне принесла Перетта? Неужели она такая важная барыня, что не может мне услужить?
— Тетушка не совсем здорова, — ответила Жакелина торопливым, но почтительным тоном, — и не выходит из комнаты.
— Если она не выходит, то, надеюсь, она никого и не принимает? — сказал дядя Пьер, выразительно подчеркивая слова. — Я старый воробей, и меня притворными болезнями не так-то легко провести.
Жакелина побледнела, потому что, надо правду сказать, во взгляде дяди Пьера, всегда суровом и насмешливом, было что-то зловещее, когда он загорался гневом или подозрением. Этого было довольно, чтобы в Квентине сейчас же проснулась рыцарская любезность горца. Он поспешил подойти к Жакелине и взял из ее рук поднос, который она покорно ему отдала, не спуская тревожных глаз с сердитого старика. Трудно было устоять перед этим трогательным, молившим о пощаде взглядом, — и дядя Пьер не устоял: он смягчил тон и заговорил так кротко, как только был способен:
— Я не сержусь на тебя, Жакелина… Ты еще слишком молода, чтобы быть вероломной и лживой, какой ты, без сомнения, станешь впоследствии, как и вся ваша женская порода. Каждый, кто пожил на свете, не может не согласиться со мной… И господин шотландский рыцарь скажет тебе то же самое…
Жакелина, как бы повинуясь дяде Пьеру, быстро посмотрела на молодого шотландца. И как ни мимолетен был этот взгляд, Дорварду показалось, что он молил о помощи и сочувствии. Повинуясь молодому порыву и с детства привитой привычке уважать женщину, Квентин поспешил ответить, что он готов бросить перчатку каждому, кто осмелится при нем утверждать, что такое прелестное создание может иметь злое или порочное сердце.
Молодая девушка побледнела, как смерть, и с испугом взглянула на дядю Пьера, на лице которого выходка шотландца вызвала только презрительную усмешку. Между тем Квентин, за которым водилась замашка рубить с плеча, прежде чем он успевал обдумать свои слова, спохватился и понял, что его вспышка могла быть принята за желание поломаться перед безобидным стариком. Поняв свой промах и покраснев еще больше, он смиренно подал дяде Пьеру поднос с кубком, стараясь улыбкой прикрыть свое замешательство.
— Ты просто еще молол и глуп, — резко сказал старик, — и столько же знаешь женщин, сколько монархов, о которых ты судишь вкривь и вкось.
Эти слова окончательно смутили Квентина… «Ведь не в благодарность же за завтрак, которым он меня угостил, я против воли чувствую уважение к этому турскому мещанину? — подумал юноша. — Достаточно накормить собаку или сокола, чтобы приручить их; но, чтобы привязать человека, надо еще обладать добротой. Нет, в этом старике есть что-то особенное… И эта девушка вовсе не служанка! Она здесь чужая и не подчинена этому богатому торгашу, хоть он и имеет над ней какую-то власть, как, впрочем, и над всеми, с кем он встречается.
Удивительно, какое значение фламандцы и французы придают богатству!.. Взять хотя бы этого купца: я уверен, что уважение, которое я оказываю его годам, он целиком приписывает своему туго набитому кошельку».
Эти мысли быстро мелькали в голове Дорварда, пока дядя Пьер, поглаживая Жакелину по голове, говорил ей с улыбкой:
— Ты можешь итти, Жакелина. Этот вот юноша сделает для меня все, что надо. А уж твоей легкомысленной тетушке я непременно скажу, чтобы она в другой раз не подвергала тебя понапрасну любопытным взглядам…
— Она прислала меня только затем, чтобы вам прислуживать, — сказала девушка. — Я надеюсь, что вы не станете гневаться на тетушку за то, что она…
— Что такое? — перебил ее старик, не особенно, впрочем, строгим тоном. — Ты, кажется, намерена со мной спорить, малютка, или, может быть, тебе хочется подольше полюбоваться на этого молодца? Ступай… и будь спокойна: он дворянин, и мне не зазорно принимать от него услуги.
Жакелина вышла. Дорвард продолжал упорно думать о ней, забыв на время о новом знакомом, и, когда дядя Пьер, небрежно развалясь в просторном кресле, сказал ему тоном человека, привыкшего повелевать: «Подай мне поднос», Дорвард машинально повиновался.
Старый купец сидел, нахмурившись, так что его острых глаз почти не было видно. Только изредка взгляд его сверкал из-под черных нависших бровей, точно луч солнца, прорвавшийся из-за темных туч.